Проблема истины в научном познании


Очерки новой гносеологии Теория познания. В 4-х частях Часть 4 Содержание Главы IVI Глава IV. ИСТИНА — COR CORDIUM ГНОСЕОЛОГИИ Введение Имени правды они бы не знали, если бы этого не. Гераклит Предваряя решение центральной проблемы теории познания — проблемы истины — установим еще раз фундаментальные гносеологические постулаты. «Скандальным» этот общий вопрос — о сущности и об истине — назвали только в ХХ. Шлику, основателю Венского философского кружка, проблема познания сущности бытия бессмысленна. Попперу, «критическому негативисту», методологический эссенциализм в науке вообще неприменим, а применим только методологический номинализм. В первом случае явно сказывается происхождение философа науки из естествознания физики с математикойво втором — к этому «подтягивается» увлечение его социогуманитаристикой. А философия культуры со своими аксиологическими категориями, долгое время развивавшаяся параллельно с философией науки и, в конце концов, в постмодернистском регистре, — ставшая «фоном» для неё, — как кажется, совсем отменяет истину: не только в философско-научном смысле, но и вообще, как таковую. Есть также очень удачный английский термин для обозначения этого взаимоотношения, взаимно-возвратного действия между мышлением и бытием: intercourse. Или «хотя бы» относительную? Рассуждение об этих предметах — основная синтагма гносеологии. Истина — центральная категория гносеологии. Можно даже было бы сказать, что теория познания — это в сущности теория истины и её критериев. Истина — это «сердце сердец», cor cordium теории познания. Относительно триплетов форм познания многое было сказано в связи с анализом «Главы о модусах мышления» классической гносеологии Локка, и в данном тексте мы к ним еще вернемся. Теперь остановимся на самом важном — центральном — вопросе. Почему, прежде всего, вопрос о сущности назван «основным», а вопрос об истине — «центральным», хотя это один и тот же вопрос? Потому, что, логически, основной вопрос всей философии является основным для всех ее составляющих. А центральный, в гносеологии — потому, что «над ним» есть еще венчающий вопрос. Над логикой надстраивается этика и другие социально-философские дисциплины. Гносеология экзистенциального материализма включает в себя контекстно-связанные сюжеты: коммуникация, смысл, свобода, красота, счастье, благо, гармония… И есть еще их общий контекст: философская антропология с ее вопрошанием: что есть человек?. Но приведение этих решений в систему поистине задача будущего времени. Единство истины, сущности, истины сущего и сущности истины составляет естественную основу метафизики онтологии и гносеологии экзистенциального материализма. Только в онтологии сущность понимается в диалектической паре с существованием, а в гносеологии — с явлением. Любая проблема — это состояние некой неопределенности. Мерой неопределенности в математических науках считается информация. Это значит, что для решения проблемы существует множество возможностей, бесчисленное количество путей, как в Саду тысячи троп Борхеса. Можно сказать и строже: семантическая информация есть снятие некоторых «возможных миров». Чем больше альтернатив исключает высказывание, тем более оно информативно. Соответствующее понятие первым среди всех общенаучных серьезных и многообещающих концептов стало претендовать в 70-е гг. Сегодня эта «империалистическая экспансия» со стороны общенаучного знания, как кажется, остановлена… Однако достижения, накопленные такими общенаучными дисциплинами, как теория информации, общая теория систем, общая теория коммуникации, информатика и семиотика, могут и должны быть использованы гносеологией, эпистемологией, философией науки. В частности, представляется несомненным следующее положение: накопление информации приводит к возможности выбора среди многих альтернатив — одной, среди множества путей — одного, оптимального, и этот выбор снимает неопределенность, дает возможность решить проблему. Среди всех проблем, однако, некоторые являются самыми общими и одновременно самыми существенными, и в отношении таких проблем для успешного продвижения необходимо осуществить самый первый выбор: не из многих, а только из двух противоположных альтернатив. «Существует истина или не существует? Едина истина или истин множество? Абсолютна истина или относительна? Наш выбор, наши ответы читателю уже известны. Истина существует; она представлена мириадами суждений и умозаключений, однако истина как принцип порождения адекватного знания едина. Истина одновременно абсолютна и относительна, добавляет диалектика, и мы с этим согласны. «В каждой относительной истине есть зерно абсолютного знания»; абсолютного, иначе это не истина; относительного, поскольку «истина — дочь времени». Относительность истины есть также зависимость знания от образа действий познающего человека. НО: последние несколько десятилетий подтвердили философскую победу релятивистских постнеклассических воззрений на истину. В итоге Релятив занял место Абсолюта… Чем же является и является ли истина, кроме как категорией гносеологии? Ведь согласно любому материалистическому учению, и экзистенциальный материализм — не исключение, за любым понятием, тем паче — за универсалией, стоит некий объект, в данном случае неважно, реальный или идеальный, естественный или сконструированный. Однако экзистенциальный материализм делает специальный акцент на единстве Dasein и Bewu β tsein. Он признает, что «стоящий за» истиной объект — это сама гармония человека и мира в ее высшем выражении. Тогда — есть ли различие между истиной и сущим? Заметим, что мыслители самых разных мировоззрений: и богослов, и атеист, и материалист, идеалист, и человек науки, и человек искусства соглашаются, что истина должна как-то совпасть с реальностью или хотя бы приблизиться к. Логичность мыслителя, убедительность его аргументации сама по себе не позволяет еще различить, материалист или идеалист рассуждает; и логика — не дом истины, если в ней доказательность, формальная правильность и нормативность предшествует истинности. Прежде мы должны предположить данное качество суждения, зная, что оно может быть или оказаться истинным, а затем проверять его, соотнося с некими формальными критериями, и после проверки удостоверить то или иное: истинность или не-истинность данного знания по содержанию. Как способность знать и как процесс познания истина отождествлялась у древних греков, обозначаясь одним и тем же словом gn ō me. Истинность как таковая обозначалось словом «незабвенная», алетейя. Существуют, стало быть, не две «процесс и результат»а три первые ипостаси истины: познавательная потенциальная сила энергияпроцесс обретения знания идеальная презентация объекта и результат этого действия: истинное суждение. Или более крупный блок знания вместе со своим социокультурным контекстом. Или соответствующее экзистенциальное состояние, хайдеггерианское «стояние-в-просвете-бытия», бытие-в-знании. Аналогом этой гносеологической триады — порождающего принципа, идеального представления предмета мысли и затем материального воплощения итога мышления — в области науки о языке, например, может служить соссюровская трихотомия language — langue — paroleспособность языкового порождения, язык и собственно речь. Это более содержательная конструкция, нежели все перечисленные и все иные бинарные оппозиции, и она призвана сослужить свою службу и сыграть важную роль в построении теории знания; то же, собственно, относится и к знаменитому семиотическому треугольнику. Это место, где возможны интерпретации истины как смысла и значения, а сих последних — как гносеологических образов: не только умственных, но образов познания. Если допустимо построить физическую аналогию метафизического, — а любой символический образ так и делает, — то встреча субъекта и объекта познания подобна столкновению противоположных по заряду частиц, электрона и позитрона. Мгновенная вспышка, момент озарения, — и появляются два кванта света — сущность истина. Их природа одна: свет. Место их встречи — язык. Все они согласованы между. Объективность истины предполагает независимость содержания истинного знания от познающего субъекта. Материализм всегда утверждал: у реальной идеи есть реальная, самостоятельная сущность Локк. Вообще-то это позиция здравого смысла, о которой писал, например, Рассел: Реальность существует, от нас не завися; не считайте себя единственной вещью в мире и, тем паче, центром этого мира. НО: Если по содержанию истина объективна, то по форме она всегда субъективна. Можно еще раз вспомнить Локка: у реальной сущности реальной идеи может и вовсе не. То есть может быть номинальная или фантастическая идея, а может не быть никакой. Или наоборот: Есть ли реальное основание у этических или эстетических суждений? Какая «эстетическая реальность» поддерживает underpinsнапример, суждение, что собор св. Павла прекрасен а некое современное сооружение Ллойда, наоборот, ужасно безвкусно? Скажем так: содержанием истины является идеальным образом представленный объект, держателем державой истины — субъект. Ис­ тинное знание существует только в сознании человека или через человека, в логике, и выражается в субъектив­ной, индивидуальной форме. Это идеал знания: универсальное знание об универсальности вселенной. Абсолютно истинным считается и та­кое ограниченное знание, которое, будучи однажды обретенным, не прейдёт; оно сохраняет свое содержание в любую историческую эпо­ху. В реальном человеческом познании истина существует в относитель­ ной форме. Относительность истины означает ее неполноту, незавершен­ность, условность, приблизительность, референтность, «зависимость от». И от условий существования; и от способов обретения; и от самого предмета. В истине есть такие компоненты, которые в процессе раз­вития знания устраняются или ограничиваются определенной сферой своего применения. Постоянная диалектическая работа мышления «раздвигает или сужает пределы знания», в своих понятиях отлетая от действительности или приближаясь к ней… Поскольку мышление абстрактно по определению, постольку любая его характеристика, в том числе истинность, абстрактна. Абстрактность истины метафизична, она тесно связана с ее абсолютностью, «вечностью». И — с относительностью, отвлеченностью, оторванностью от своего носителя. Конкретность, не-дисперсность истины означает, что истина определенна и ситуативна, истинное знание спроецировано на те обстоятель­ства, в которых оно получено: условия существования объекта познания, состояние, место и время, сравнение, образ действия и др. Главное же из обстоятельств — зависимость от самостоятельного существования объектов. Конкретность ис­тины тесно связана с ее относительностью. «Наполеон умер 5 мая 1821 года на. Не 4-го… Не на Эльбе… Не в 1820-м… А ведь мог бы… И — с абсолютностью. Дата кончины Наполеона, как и любая историческая дата, есть одна из несомненных разновидностей абсолютной истины. Предваряя более подробное изложение, утвердим следующее. Сократ, Платон и Аристотель, светлый Эпикур, системосозидающий скептик Секст Эмпирик и «догматик» Уильям Оккам главным делом философов считали поиск истины. Она являлась, ободряя на интеллектуальный подвиг, Пармениду, направляла в факельном шествии киника Диогена, утешала в узилище Боэция, была музой Спинозы, реяла знаменем над лучшими из людей. Локк воодушевленно заявлял: Истина была моей единственной целью, и, куда бы она ни указывала путь, мои мысли следовали беспристрастно, не заботясь о том, видны ли на этом пути следы кого-нибудь другого. А всякий, путающий понятия истинного и ложного, не может не считаться открытым врагом общественного мира и благоденствия. Флегматичный Фреге сообщал: Открывать истины — задача любой науки; логика же добивается познания законов истинности. Великий Гегель утверждал, что здоровое еще сердце дерзает желать истины, а философия живет в царстве истины, строит его, и, занимаясь ее изучением, мы становимся причастными этому царству. Вслед за Гегелем многие из нас по-прежнему верят, что потребность познания истины, величия, Абсолюта есть самая серьезная потребность рода homo sapiens. Гегель видел в ней отличие духовной природы от природы «лишь чувствующей и наслаждающейся» и полагал, что она образует глубочайшую сущность духа, мало того — она в себе, т. Вслед за Гегелем, безусловно, в понятии, объединившим основания бытия и основания познания в принципиальный синкретизм хотя на иной, по сравнению с Аристотелем, основе — не метафизической, но диалектической логики— проследуем избранным путем к Истине. СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ § 1. Гален Это было так давно! Свидетельство Галена о Демокрите, классике, если не родоначальнике, «экзистенциального» материализма кто же еще мог утверждать: чувственно воспринимаемые явления, все, кроме порядка, траектории перемещения, веса и формы, существуют лишь в наших ощущениях, все остальное — атомы, лишенные всякого чувственно воспринимаемого качества, и пустота!? Совпадают ли — а у Демокрита совпадают! Но и сегодня мы не разрешили этого затруднения. А на этом основании зиждется затруднение второго уровня, эпистемологическое. Совместимы или несовместимы, хотя бы в сущности, истинное знание о действительности и суждение об этом знании? Скажем, отличаются ли чем-нибудь суждения «я чувствую запах фиалок», — и «истинно, что я чувствую запах фиалок»? Готлоб Фреге, например, считал, что ничем. Что еще больше печалит: второе заявление, несмотря на свой модальный оператор, может не быть истинным, но лишь правдивым, искренним… или же ложным. Рамсей и поддержавший его впоследствии Айер разработали дефляционную концепцию истины, согласно которой утверждать, что пропозиция истинна, значит просто утверждать самое эту пропозицию, и наоборот. «Истинно, что р» не содержит ничего, кроме утверждения р. Понятие истины, с этой точки зрения, само по себе избыточно. Бертран Рассел создал «теорию типов», где термин «множество всех множеств» неприменим, а высказывания метаязыка типа «истина» и «ложь» исключены из объектного языка. Альфред Тарски, со своей семантической теорией истины, в работе «Истина и доказательство», утверждая, что можно формализовать любую систему, допускал в логику понятие истины, но определял ее как выполнимость условий формально-логической проверки высказываний. В такой редакции речь о соотнесенности знания и внешней по отношению к нему реальности, конечно, не идет. Наконец, есть еще вопрос третьего уровня о соотнесенности идеального знания и материальной действительности, взятый, так сказать, «с обратной стороны»: семиотической. Это вопрос о соотнесенности понятия и его имени, знака. Существуют целые направления современного философствования, в которых неразличимо совпадают «образцы, запечатленные в памяти», то есть мысли, суждения, с их названиями, языковыми обозначениями, то есть высказываниями. Это семиотическое затруднение в западной философии преодолевается относительно легко: термин «пропозиция», в зависимости от контекста, может обозначать и то, и другое. Шлик, лидер направления логического синтаксиса неопозитивизмаобходил сложные вопросы гносеологии по-своему: поскольку имена относятся к понятиям, а не к реальным предметам, постольку познание — это обозначение а не отражение, переживание или что-то подобноеи тогда вопрос о соответствии знания объективной действительности вообще не встает. Обозначение — это конвенция, это чисто формальное, а не причинно-следственное или иное «реальное» отношение. Для материалистической советской философии такая индифферентность была нестерпима. Она наша философия основывалась на понятных качественных различиях бытия и сознания, а семиотикой заинтересовалась лишь в конце 60-х гг. В общем случае суждение и высказывание легко различимы как форма мысли и языковое выражение. Общие соображения, к которым пришла гносеология относительно законов познавательного процесса, суть таковы. Физическое схватывается чувствами непосредственно или через показания приборов и на интуитивном уровне понимается как существующее. Метафизическое доставляется интеллектуальной интуицией, разумом, принимается при помощи доказательств, и от вопроса о его реальном существовании можно отвлечься. Подобные взгляды больше не менялись; сегодня мы считаем эти известные мысли трюизмом. Явное, очевидное сущее воспринимается конкретными ощущениями, неявное, не очевидное, существенное — обретается абстрактной мыслью. Это две основные стадии познания, заданные еще античными философами и без прекословий принятые философами новейшего времени. Мы не знаем физиологии перехода от первой ступени ко второй; об этом давал убедительные свидетельства такой авторитет в естествознании как академик С точностью до иона, писал он, я объясняю своим студентам, что именно, какие физико-химические процессы происходят в нейроструктурах, когда человек получает извне импульсы-стимулы, ощущая всеми органами чувств телесность мира; а потом я говорю: стоп! А сознание идеально… Можно заявить, что основное познавательное отношение, подвергающее универсум разбиению на материальное идеальное, есть просто первоначальная цеховая договоренность, конвенция, постулат, и не добиваться решения вопроса о природе идеального. Однако несомненно, что идет постоянный поиск той внепространственной местности, где этого гносеологического по своей природе разбиения единой «онтичности». Есть мнение, и его обсуждают, что наиболее модный сегодня идеальный, разумеется концепт «смысл» — это полу-чувство, полу-мысль. Можно вспомнить, что и язык — такая же билатеральная сущность, мембрана между объективным и субъективным, и на том успокоиться. Можно утверждать, что ощущения — также «кентавры», они одновременно телесны и бестелесны; можно изучать двойственность представлений, принадлежащих одновременно чувственности и мышлению ведь они уже абстрагированы от объектаточнее, являющихся соединительным мостом между теми и другими. Но для гносеологии вполне достаточно, что логики по-своему убедительно уже ответили на вопрос о том, как происходит переход от первоначальных восприятий к представлениям, которые суть центральные звенья собственно познания. «Лишь в том случае, когда мы можем отыскать единое и общее во многом, когда мы разделяем то, что является сходным в пространством и временем разделенных явлениях, что является в них различным; когда мы устанавливаем градацию различий и таким образом логически упорядочиваем содержание наглядных представлений, — … восприятие становится действительно познанием, всякое единичное может быть включено в уже наличную систему представлений, которые в качестве предикатов наших суждений восприятия позволяют превратить всякое отдельное явление в неизменное и постоянное представление». Логос нужен для организации хаоса чувственности. Две стадии, или два вида познания, чувственное и логическое, часто в истории философии дополняются чем-то третьим: за счет выделения интуитивного из чувственного, иногда уподобления интуитивной уверенности и веры, или же, наоборот, неких дистинкций: разделения разума и рассудка с обособлением последнего, либо за счет добавления в качестве третьей ступени познания «опыта», «дела» или «практики», «интенции», «третьего мира» и пр. Интуиция и доказательство «суть две степени degrees нашего познания», — считал выдающийся авторитет в области классической гносеологии Джон Локк а до него — схоласты. «То, что не достигается тем или другим, с какой бы ни принималось уверенностью, есть лишь вера или мнение, а не знание, по крайней мере для всех общих истин». «Опыт о человеческом разумении», Кн. «О степенях нашего познания». Надо вспомнить, что мысль о первичности и несомненности интуитивного знания со всей определенностью высказывалась еще Оккамом: в силу него можно знать, есть вещь или нет, «… так что, если вещь есть, разум тотчас же выносит суждение о том, что она есть, и с очевидностью познает, чтό она есть…» Курсив. Локк же объяснял механизм интуиции следующим образом: это, во-первых, итог познания таких закрепленных в памяти истин, отношение между идеями которых воспринимается в тот же момент, когда они приходят на ум. Во-вторых, познание таких истин, что ум, раз убедившись в них, сохраняет память о своем убеждении без того, чтобы удерживать в уме и доказательство. Так бывает со всеми истинами, которые мы познаем интуитивно. А корни этой мысли еще глубже: по-гречески «σαφής» одновременно значит и «очевидный», и «истинный». Но в целом чувственное и логическое остаются неизменно установленными со времен античной классики. Как выглядит, в чем состоит, где локализуется величайшая познавательная ценность, истина? У греков физическое, схваченное чувствами, становится или считается «мнением», вероятностным знанием; метафизическое, обретаемое разумом, предстает как истинное знание, цель познавательной деятельности. Понятно, что философ обыкновенно отдает предпочтение разуму: чувство легко может ошибаться… А разум?. Это ли, непререкаемо избираемый, единственно правильный, праведный путь философа?. И в античное, и в новейшее время были мыслители, отвечавшие —. Фреге писал: «Мысль есть нечто внечувственное, и все чувственно воспринимаемые вещи должны быть исключены из той области, в которой возникает вопрос об истине». Первыми же, как почти во всем, были древние греки. Сопоставим переводы произведения Парменида «О природе» и другого замечательного италийского философа, Эмпедокла, в отличие от знаменитого элеата принадлежавшего к направлению «фюзиса», то есть материализма. Как и все античные философы, Эмпедокл из Агригента, первый, кто из философов фюзиса попытался разрешить апории элеатов а последним из них стал великий Демокритутверждал: ничто не возникает из «ничто», ничто не разрешается в «ничто». Появление вещи — это смешанное образование «нечто», которое при разрушении возвращается к вечным четырем стихиям, уходя вспять к этим своим корням и растворяясь в. Сочинение Эмпедокла называется так же оригинально, как и поэма Парменида: «О природе». Здесь нас преимущественно интересует почти буквальное совпадение содержащегося в обоих трактатах призыва к тому, чтобы философ встал на истинный путь мудрости и следовал пути, познавая не только объект, — бытие, но и способы его познания, и непреложно выбирая дорогу разума. Известнейший фрагмент из Парменида в академическом переводе. Пусть не принудит тебя накопленный опыт привычки Зренье свое утруждать, язык и нечуткие уши. Разумом ты разреши труднейшую эту задачу… Другой перевод этого фрагмента: Но от такого пути разысканья удерживай мысль ты, Пусть многоопытный нрав тебя не принудит на путь сей, — Темное око использовать и шумящие уши И язык. Обсуди многоспорный разумом довод В сказанных мною словах. На пути этом только отвага Остается одна… Ср. Со ссылкой на изд. Боги, от языка безумие их отвратите, Чистый источник из уст своих священных явите. Но всевозможными средствами ты исследуй предметы И не питай к глазам доверия больше, чем к слуху, Как и шумному слуху превыше ясности слова. Голосу членов иных что путем бывает познанья Тоже не верь и все познавай лишь в ясности меру. Такое доверие разуму, науке, философии, недостижимое для нашего путаного времени, делает честь античному мудрецу другое дело, что оба, идеалист и материалист, ставят под сомнение свидетельства чувств и речь. Сегодня, как и в античные времена, для философа существует необходимость решать элементарные, т. Если истинность и бытие не тождественны хотя бы потому, что бытие существовало до его познания, акцент переносится на гносеологические формулировки, основанные на диспозиционости познающего и познаваемого. Не «существует» бытие или «не существует» считаем, что существует! «Принято» оно — или «взято»? «Взято» — или «сконструировано»? Каким, то есть, образом? Для гносеологии самым легким ответом будет: бытие принято — или взято, «открыто». Его происхождение — не вопрос теории познания, это дело естествознания; его конструирование, «изобретение», также вполне очевидное, интересует философию науки; но вот принцип познаваемости сам по себе есть признание «принятия бытия». Принято оно, допустим, относительно пассивно, и первоначально тактильно, скажет любой материалист. Генетически — это общая чувствительность, где у зрения еще нет всех преимуществ перед осязанием, обонянием и пр. Взято уже активно, поначалу тоже «органолептически», затем логически, а также экспериментально-практически: иногда даже «схвачено», отобрано и завоевано. Это уже высшая степень активности, творчество, в котором проявляется вся сила человека, и где познание также полностью реализовано. Когда же бытие «дано»? Жиль Делёз, например, вообще отвергал идею первородного «бытия-дано». «Всякая индивидуализация, равно как и сохранение того или иного царства или вида, свидетельствует об узости пределов второй природы. Вот почему изначальная природа неизбежно есть объект идеи, а чистая негация — это безумие, но безумие разума как такового… Эта идея того, чего нет, это идея Нет или негации, которая не даётся и не может быть дана в опыте, не может быть ничем иным, как объектом доказательства в смысле математических истин, сохраняющих всю свою значимость, даже если мы спим, даже если они не существуют в природе ». Наименее подходит для нашей экзистенциально-материалистической гносеологии «дающее давания» Его знаменитая синтагма «бытие не есть, бытие дано» аналогична во второй, главной части этой конъюнкции ленинскому определению материи «,…которая дана нам в ощущениях, копируясь, фотографируясь, etc. », и даже простому «дано» в математике, зачину всех теорем. Это сакраментальное « дано», как и совсем уже стершееся « действительность» действие «давания», а фактически синоним «объективной реальности» или «материального бытия»оба термина содержат устойчивую, могущественную и почти подсознательную установку: бытие вручается нам Кем-то. Именно это и не устраивает материалиста, вслушивающегося в язык. В действительности бытие не дано. Оно первично, активно и энергично само по себе и само в. Оно, если на то пошло, не дано, а даёт себя тому, кто родился для познания и действия. Бытие дано самое. И может быть принято или не принятовзято или трансфигурировано, трансформировано, из- обретено — а также создано в отдельных частях и проявлениях — человеком. Кстати, если по-русски, по-латыни и по-английски «действие» и «деятель» паранимично «деятельности» и «действительности», — это гнездо родственных слов, — то по-гречески «дело» — έργον, «действительность» — ενεργεια, энергия… Она этимологически не предполагает того, кто дает бытие. Космос сам активен и заряжен энергией, и он дается познающему, потому что Логос и логос однородны, микрокосм модель макрокосма. Подобное рождает подобное, подобное познается подобным. Другое дело — описание экзистенциального самочувствования человека, ощутившего резонанс с бытием: причастность, причащение, «стояние в просвете бытия» Хайдеггера как момент переживания и обретения истины. Субъективно это Благо переживается как блаженство. Тáк мне открылось Daseinчувствует осчастливленный; и я не нуждаюсь в доказательствах бытия бытия. Так открылось бытие; да, подтверждаем мы эту интуицию, оно имеет такое свойство, универсальная субстанция имеет такую акциденцию, ведь материя — субъект всех изменений. Бытие не «дано», оно принято человеком. Эта экзистенциальная ситуация сопровождается открытием. Вспомним: бытие в познании есть по преимуществу 1 зримое явленное2 увиденное бытие. В более общем смысле — а способное порождать любые ощущения, б чувственно-воспринимаемое и воспринятое. Вне познания оно существует как субстанция вместе со всеми своими акциденциями, а в процессе начавшегося познания — как сущность являющаяся, даже светящаяся, Schein. Она осваивается и во многом освоена в явлениях, в контакте и взаимодействии с нею, обретается в сознании как отражении и как деятельности. Аристотелева ουσία, «узия» более чем вероятно отсюда происходит англ. Аристотель «тематизировал», как сейчас бы сказали, понятие, которым в Древней Греции первоначально обозначалась реальная цена собственности по-английски — real estate«поместье». Узия обеспечивает устойчивое основание предложенного и взятого, данного и принятого в коммуникации Sosein. Так — как же открывается сущность сущего? Вне познания никак не открывается и не создается, но — возникает, рождается и существует «живет» в самодвижении и саморазвитии. В познании открывается при выходе сущности на поверхность в виде явления, феномена, и создается человеком как έργον. У самого Аристотеля «чистая сущность» есть не обособленный предмет, а качественная определенность вещи. Третья по порядку следования аристотелевых категорий, качество, отражает факт существования у сущности разнообразных акциденций — количества, места, времени, состояния, отношений, претерпеваний и действий. Но важнее, и нам уже приходилось на это указывать, что το ποιον, или ποιοτες, «качество», паранимично соотносится с ποιέω, «делаю, творю», το ποιειν, «действие», и ποιεμα, «творение». Это соответствует и происхождению русского термина из «ка кчество», и обозначению набора свойств, но такого, который получен или произведен деятельностью природы, познающего разума или работающей руки, инструмента, технического устройства. Из явления «возгоняется» сущность. Сущность обретается в действии, чувственно-воспринимаемое явление рождает идеальное знание, материя рождает дух. Кстати, термин, обозначающий выход «узии» наружу, — έξ-ουσία, — переводится на русский как «возможность», «право» и « свобода», освобождение. Качество не просто определенность, тождественная с наличным бытием, хотя в современной философии его так чаще всего и понимают след Гегеля. » В самом деле; «качество» по-гречески обозначается еще другим выразительным словом, πράξιςпрактика. Эта экзистенциальная ситуация сопровождается не просто из-обретением, добыванием воды или руды, но — созданием, сотворением, произведением. Сознание в таком случае является не просто образом вещи или мысли, но образом действия. Сущее познается в действии с ним; верно; но, идя далее, необходимо подчеркнуть: «как», «каким образом» суть вопросы, ответы на которые не просто «имеют отношение к субстанции» «эта субстанция такова»но представляют собой явление сущности в процессе работы с объектом, либо в познавательной, либо в коммуникативной ситуации. Этому служат важные лингвогносеологические синтагмы — придаточные предложения образа действия, adverbial clauses of manner. Вместе с обстоятельствами образа действия или самостоятельно они осуществляют процедуры, — в зависимости от цели, — либо дальнейшего углубления к «сущности второго порядка», либо «возгонки» ее «на поверхность» в форме явления. Поэтому, обращаясь к знаменитым кантианским формам, организующим чувственность в феномен «пространство и время суть условия возможности всех вещей как явлений»— а именно, «моменту» и «месту», «когда» и «где», здесь и теперь — необходимо добавить третью: образ действия. К Dasien и Dabewu β tsein необходимо принадлежит Soseinи, соответственно, Sobewu β tseinтак-и-теперь-бытие-сознание, предпосылка действия. Этот триплет — момент, место, образ действия — включит и объектные, и субъектные координаты, в которых происходит первичное «уловление», схватывание предмета мысли. Синтагма образа действия является семантическим центром всего сложного предложения, и к ней приводится его совокупный смысл. Сущность сущего обретается в деятельности сознания, становясь в состоянии Dabewu β tsein тем, что мы называем «истина». Можно сказать и так: истина и сущность составляют тождество в указанном со-стоянии. Интересно, что на предварительной стадии знание о существовании 0 и знание о знании 1 знания существования 0 еще неотличимы, как неотличимо совпадают онтологическое и гносеологическое в здесь-и-теперь-бытии-сознании и в экзистенциальных суждениях логики. На следующем же шаге познавательного движения они расходятся; первый вопрос для натурфилософской онтологии, после «нулевого», — это вопрос «почему» существует вещь, тело. А для эпистемологии первый после предварительного вопрос — это «как», чем доказывается, подтверждается существование тела или «тела» истины, всё равно. Так проблема переводится из мировоззренческой в методологическую плоскость. Собственно, античный скепсис с этого и начинался. Диоген Даэртский, описывая состояние методологического сомнения, присущего первым скептикам, интерпретировал его следующим образом: «Так, мы признаем, что мы видим, и знаем, что мы мыслим, но как мы видим и как мы мыслим — это нам неизвестно…» выделено мною. «Он верит, что Pпотому что он верит R и считает его доводом для P ». В знаменитой работе Хайдеггера «О сущности истины» есть весьма интересное место: формула «истина — приравнивание вещи к интеллекту» означала раньше приравнивание вещи к уму творца: adaequatio rei ad intellectum divinum ; это и была гарантия для истины как приравнивания человеческого разума к вещи, adaequatio intellectus humani ad rem creandam. Исчезло средневековое основание — «повисло» безосновательное следствие… Есть градация того, что можно считать достаточными основаниями доказательной мысли, согласно закону Лейбница, и самыми сильными аргументами признаны, конечно, физические законы, а далее идут законы социальные или факты, цифры, цитаты. Есть определенные трудности понимания и перевода термина believeсвязанные с тем, что по-английски to believe означает «верить», это не обязательно религиозная вера; таковую правильнее обозначать словом faithродственным лат. По-русски же это всё разные слова. Действительно ли суждения « S — P », « I believe that S — P », ничем, кроме эпистемической модальности убеждения, не отличаются? Неизбежно вспоминается один из аргументов, примененных в «Метафизике» Аристотеля против метафизики Платона: в идее нет ничего, чего бы не было в вещи. «Приписывая мысли свойство истинности, мы ничего не прибавляем к самой мысли», — говорил Фреге. Ничего — кроме «инъекции» фиалки в сознание. Ничего — кроме проекции сознания вовне эпикуровский προλήψις. Все это вместе обретается, схватывается в экзистенциальном, целостнонеразличимом переживании здесь-и-теперь-бытия-сознания, когда-и-если-оно-есть: это основной тон всякого подлинного человеческого существования, sine qua non. Что и создает σύλ-λήψις, т. Это месторождение основной синтагмы гносеологии. У нее есть и логические основания, и к этому мы еще вернемся. Включаемся в ее обсуждение. В первородном смысле истина стоит вне разрушения. Unlike dairy products, truth cannot go off. «Чем бы ни являлась истина, у нее нет срока давности. В отличие от жизнеобеспечивающих продуктов потребления, истина непреходяща». Вечность абсолюта — топос истины. Менее всего абсолют означает общее признание. Псиллос: «…Истину нельзя приравнивать к приемлемости признанию, принятию, согласию ». Истина как абсолют не зависит от субъективного «принятия» её или неприятия, каковое тоже вполне. С первых строк своей книги « Why Truth Matters? Ходячей мудростью является то, что нечто может быть истинно, хотя оно не прекрасно и поскольку оно не прекрасно, не священно и не добро». А что говорят словари? Абсолют этимологически сам по себе не означает ни вечного, ни постоянного, ни всеобщего, ни необходимого. L — solvere, to loosen, solve, dissolve, fr. Вдумаемся: истина — над, далеко от; от чего? Она вне разрушения и растворения, превыше. И далеко выше всех решений. Отрешенный от расслабления и отпускновения, Абсолют — энигма. Истина, несомненно, также и относительна, что связано с подвижной неполнотой постижения. Чтобы это признавать, совершенно не обязательно быть диалектическим материалистом. Это главный аргумент в пользу относительности истины, и его выдвинули еще скептики. Не менее неожиданной, чем экспликация абсолютности, окажется расшифровка термина «относительный». Да, в этом русском переводе есть греко-латинский корень «нести», φερειν, ferein. И первая экспликация понятия интересующего нас понятия в известном словаре Вебстера гласит: 1 это слово, грамматически обусловленное антецедентом. Однако в экспликации есть и. Абсолютно в указанном выше смысле неожиданной коннотацией оказывается следующая: это отношение или связь или необходимая зависимость. « Релятив » необходим. Re- + latus, pp. Понятно само собою, что под таким углом зрения нет заметной сложности в том, чтобы указать на взаимный перелив и взаимное проникновение абсолютного и относительного. Наиболее распространенное гносеологическое и гностическое, и религиозно-мистическое понимание абсолютной истины как всей полноты плерома! Но необходимо помнить и еще один смысл абсолютности: это морфизм, количественно-качественная адекватность соотносимых систем — знания и его референта. В редких случаях он предстает как изоморфизм, попарное взаимооднозначное соответствие как парадигматических элементов, так и синтагматических связей между. Этот иногда встречаемый или специально конструируемый «случай» присущ некоторым — немногим — научным теориям. Относительность истины, со своей стороны, зависит как от объективных, так и от субъективных факторов. Объективные факторы, вызывающие релятивизацию любого знания, были перечислены еще у скептиков среди пяти тропов Агриппы и десяти тропов Энесидема; коротко говоря, меняется объект, меняется метод его освоения, — меняется наше понимание. Кроме того, истина принадлежит субъекту, его сознанию; все погрешности, слабости издержки, все творческие порывы и «передержки» сознания делают в сущности истинное знание содержательно лишь относительным. По преимуществу это зависимость знания от образа действий человека. Плюс к тому, «снизу» без и вне этих ограничений гипотетически полагаемое за существующее абсолютное знание ограничивают физиологические возможности. «Сверху» это абсолютное знание «того, что поистине есть», т. Есть еще факторы, так сказать, объективно-субъективные, характерные больше для общественного, а не индивидуального сознания: принятая картина мира, стиль мышления, интеллектуальный «потолок» самой эпохи, соотношение рецепции и трансформаций традиционных форм культуры, интерпретации идей науки, идеологический пресс, эстетический канон, этический кодекс, языковые нормы, психологические установки и т. Насколько могу об этом судить, впервые в отечественной науке эти и другие факторы были квалифицированы как предпосылочное знание ленинградским, а впоследствии московским специалистом в области теории познания, эпистемологии и философии науки «Предпосылочное» по отношению к научному знанию, надо добавить. Наконец, важно, что, по удачному замечанию Нарского, напрашивающаяся асимметрия абсолютного и относительного тоже относительна! Со ссылкой на ленинское рассуждение о пределах абсолютной необходимости и абсолютной истинности гносеологического «относительного противопоставления материи и сознания», Нарский писал: «В онтологическом соотношении материи и сознания присутствует свой момент абсолютного…, а в гносеологическом отношении есть своя относительность…» Интересно, что не все современные мыслители подпали релятивизму вопреки тому, что утверждает постнеклассический скептик эклектичной путаной эпохи Рорти, критикуя «догматизм» Платона и Аристотеля. Например, современный нам английский философ Рэнфорд Бэмбро демонстрирует настоящую отвагу философа модернити, когда пишет: «Я все же думаю, что философия это поиск преследование истины и понимания, и что существует истина, которую надо узнать и понять. Я также думаю, что все это относится ко всему прочему, что заслуживает имени изучения исследования: истины математики, физики, истории, психологии, теологии, морали и критицизма все одинаково вневременны. Поскольку восприятие любой из них зависит от открытий обретений или определенных концептов, постольку эти концепты в принципе доступны любому вопрошающему в любое время. Владение ими само по себе есть вид понимания, которым один человек или поколение может обладать, а другой другое — не обладать». С этим согласится любой значительный мыслитель, следующий традициям благородной эпохи Просвещения, причем не обязательно материалист. Критика Бэмбро касается нескольких прославленных имен. «Коллингвуд говорит нам, что мы даже не задаем те же самые вопросы, что наши философствующие предшественники. Макинтайр привязывает мораль к фалдам нравов и считает, что это делает этику слабоумной. Поппер и его апологеты рассматривают дело философов как переменную от позиционирования новых вопросов и ответов в науке и обществе. В этике и эстетике, критицизме и религии до сих пор легко найти предположения, что истина — это зыбучий песок, что нельзя вопрошать доподлинно ни о каком положении вещей, которое ждет, чтобы его раскрыли или обнажили…» там. В отличие от своих оппонентов, Бэмбро верит в принцип познаваемости: «…Все эти истины и понимания являются универсальной истиной и пониманием, устремляться к которым не безрассудно иррациональнодаже если может быть неразумно предположение, что ее можно достичь». Думается вместе с этим ученым, что не дóлжно ограничивать масштаб и предмет рациональных исследований вопрошаний. Взгляд интеллектуальной интуиции, «intuitus purus», всегда интенционально будет устремлен к универсальной истине, «вечной розе, которую видел Данте». Теперь остановимся несколько долее на προλήψις, проекции сознания вовне, не допускающей, чтобы «кошка царапала свои глаза, завидев мышь». «Перцептивная проекция конституирует не только саму вещь, но и нашу уверенность в реальности этой вещи». Как это было у Юма: идея существования либо отчетливо соединена с каждым восприятием каждого предмета мысли, либо — тождественна самой идее восприятия или восприятия объекта. «Просто думать о какой-нибудь вещи и думать о ней как существующей совершенно одно и то же». Просто думать, следовательно, о запахе фиалок и думать, что цветок действительно существует — пожалуй, и в самом деле одно и то. А вот просто ощущать запах фиалок, думать о запахе фиалок, думать, что ощущаешь запах фиалок, думать, что думаешь о запахе фиалок и думать, что дума твоя о запахе фиалок истинна — совершенно ли одно и то же? Или дефляционная концепция истины права? Что характерно: мысль, сообщающая о чувстве, вполне может быть ложной, ошибочной, фантазматической… даже если сообщающий её искренне убежден в ее истинности. Тогда следует формулировать так: истинно, что я верю, что чувствую запах фиалок? Надо или не надо приписывать знанию свойство истинности, раз уж знание есть и оно есть знание о своем объекте? Приписывать не надо, но и отнимать не надо, поскольку оно у него действительно есть если. Надо или не надо приписывать суждению свойство передавать убежденность автора в действительности предмета суждения? Приписывать не надо, но и отнимать не надо, поскольку оно у него действительно есть если. Бесспорным кажется положение «Дом истины — логика», потому что только в логике, начиная с самого Аристотеля, она внятно определяется на примерах суждений как правило, ассерторических. Близка к этому точка зрения Если мы приписываем субъекту суждения некий предикат, и соответствующее свойство у его оригинала действительно есть, суждение истинно, а если данного свойства оригинала в действительности нет, — суждение ложно. И наоборот, если мы указываем на отсутствие признака субъекта суждения, и он у предмета-оригинала на самом деле отсутствует, суждение истинно, а если наличествует, — ложно. Вся сложность в том, чтобы узнать сначала, существует ли предмет обсуждения экзистенциядалее — что он собой представляет эссенция и затем выяснить, каковы присущие ему свойства акциденциии — «есть» они или «не есть» проба на verumверу, убежденность истинность знания. Далее на деле выяснится и тенденция будущего изменения вещи… Знакомый алгоритм! А что если мы убежденно приписываем оригиналу свойство, которого у него нет и наоборот? Поэтому бесспорно соотносят знание и реальность только остенсивные определения, которые и к логике-то относятся весьма косвенно… Уточним еще важный момент: истина знания или истинность обычно суждения, пропозиции? Что правильнее характеризует преимущественный объект гносеологии? Рассмотрим такое словарное определение а скорее, это деление : Truth — qualitystateof being true or accurate or honest or sincere or loyal or accurately shaped or adjusted. Истина — качество, состояние «бытия истинным» или точным или честным или искренним или верным или аккуратно сформированным или пригнанным. Здесь все понятно — и все вверх ногами. Здесь истина — это свойство бытия истиной, качество «быть истинным», аккуратным точнымискренним, лояльным и т. В данном словаре ведется речь об истине как акциденции, а не субстанции, хотя дефиниендум — имя существительное. Логичнее было бы, наоборот, считать прилагательное «прилагаемым» к существительному, true — qualitystateof being truth ; «истинность — качество, свойство, состояние бытия истиной». Значит, всё-таки не «истина», а «истинность». Эпистемологию, логику и методологию науки это вполне устраивает. Фреге, считавший задачей логики обнаружение законов истинности а не обнаружение законов утверждения или законов мышления! Нельзя ли все же определять истину как некую субстанцию? Или так называемая «чистая истина» есть-таки не обособленный предмет, а качественная определенность знания? Эллины говорили совсем бесхитростно: истина есть тело. Мы скажем: истина как субстанция и бытие как субстанция это идеа­лизация, абстрактный объект. А вернее будет сказать. Истина — абстрак­ция, некоторая содержательная квалификация знания, существующего в форме мысли, суждения, т. Заметим: то и другое — имена существительные, но первое — субстанция, второе — акциденция качества. В роли квалификации она допускает пре­имущественно качественное, в функции абстракции — точное, математиче­ское, количественное описание. Правда, Гегель полагал, что количество без­различно для бытия. Оно, однако, не безразлично для познания. Истинность — это не идеальный объект, некая сущность, абстракция характерного свойства познания как процесса и сознания как его результата — свойства уподобления действительности. «Представляющего уподобления», если воспользоваться удачным выражением Хайдеггера. Самая простая гносеологическая классификация понятий по степени их абстрактности включает три строки: первый уровень — абстракция отождествления, средний — изолирующая абстракция, высший уровень — абстракция идеализации, или абстрактный объект. Более детальные типологии, нежели данная, разрабатывают частные науки. Особенно богаты ветвящиеся классификации живого. Например: моя Китти твой Бенни вон тот щегол рысь эрдельтерьер щегол кошка собака птица Далее может следовать еще несколько строк: животное вообще, живой организм; существо; вещество; материя; бытие. А вот в богатой на классифи­кации, начиная с Линнея да и даже с самих Демокрита и Аристотеляботанике этих строк еще больше: индивиды объединяются в виды, виды — в семейства, семейства — в отряды, отряды — в классы, классы — в типы, а те, в свою очередь, в царство флоры и фауны, в зоологии … С точки зрения се­миотики, лингво-логические формы слова и другие знаки суть остановки на «этажах» сигнификационного лифта. Скрупулезный Джон Локк полагал, что абстракция отождествления по­лучается следующим образом. «Об идеях истинных и ложных». Следующий этап образования понятия есть обретение изолирующей абстракции. По Локку: «Ум, приобретая какую-нибудь полезную… идею пу­тем созерцания или беседы, прежде всего выделяет ее, а затем дает ей назва­ние…» Там. Наименования даются ради удобства; получен­ные в итоге знаки охватывают значительное количество предметов; «отдель­ные предметы сообразно с той или другой отвлеченной идеей ставятся под эти знаки, как под знамена: это синего, а это красного полка; это человек, а то обезьяна». Важно только подчеркнуть, что именно в интервале этой абст­ракции происходит субстантивация прилагательных и других частей речи, то есть мысленное превращение свойств в субстанции. Третий шаг — конструирование абстрактного объекта. У Локка это объ­ясняется следующим образом: «Идеи смешанных модусов представляют со­бой … произвольные сочетания точно определенной совокупности простых идей, а потому сущность каждого вида образуется только людьми, и нигде не существует другого доступного восприятию образца ее, кроме самого имени или определения этого имени». Локк: «…ибо слово «голубая», собственно говоря, означает только отличительный признак …» Там. В результате мы начинаем обращаться с отвлеченным от вещи свойст­вом как с отдельным конкретным объектом: красота, белизна; грамотность, человечность… электропроводность, ковкость, плавкость… истинность. В этом процессе работы со свойствами, отвлеченными силой ума от их носите­лей, среди собственных признаков устанавливается «самый собственный», отличительный. Нельзя забывать, что абстракция имеет интервал, и в его рамках возможны многие подвиды. Субстантивация изолирующих абстрак­ций « истинный прилагательноеистинно наречие » приводит к изоли­рующей абстракции « истинность», выраженной именем существительным. Истинность, она же истина. Путь русской лек­семы к последней цели дольше: истинный естенный, т. Повышение сте­пени отвлечения, — а в данном случае, надо согласиться, предельное отвлече­ние есть полный отрыв от логического носителя истинности, суждения, — дает нам абстрактный, или идеальный, объект и выражающую его великую философскую категорию ИСТИНА. Абсолют, равный или равномощный Бытию и Духу. Свободный от несовершенств, принуждений и примесей, безыъятный, самодостаточный, независимый от квалификационных оценок, стандартов измерений, экстернальных референ­ций. «Неподвижный вихрь бытия». Флоренский … Теперь надо выслушать и другую сторону. Не все философы согласились бы с высказанными утверждениями. Среди них — критик догматизма ученых Секст Эмпирик. В Книге первой трактата «Против логиков» он, поначалу объективист­ски и критически, пишет об истинности как о чем-то, принци­пиально отличном от собственно истины: «…иные, а в особенности стоики, полагают, что она отличается от истинного тремя способами: субстанцией ουσίαсоставом σΰστασισ и значением δΰναμις ». Нельзя не обратить внимание, хотя в данном случае это отвлекает нас от основного изложения, на более чем странный перевод слова δΰναμις : не «движение», а «значение». «Субстанцией она отличается, поскольку истина есть тело, истинное же существует в качестве бестелесного». Имеется в виду, что истинное есть некое суждение, утверждение; «утверждение же есть словесное выражение λεκτόνа оно бестелесно». Разбирая во втором трактате «Против физиков» собственно истину, Секст уже и сам принимает стоическое воззрение на нее, как на состоящую из субстанции, субстрата и смысла. Истина — тело, по­скольку она оказывается знанием обо всём истинном. Это, так сказать, кор­пус всех истинных суждений. Всякое же знание есть «пребывающее веду­щее». А ведущее начало, согласно стоикам, есть тело. По составу «истинное» — это «нечто единовидное и по природе про­стое». А истина сложна; она «составлена в качестве установленного, систе­матического знания, являющегося собранием множества истин». Различия в δΰναμις для «истинного» и самой истины в изложении Секста касаются методологии, или способов обретения знания. «…Они раз­личаются одно от другого тем, что истинное не всегда связано с наукой т. Такой нерассуждающий пиетет перед научным познанием, царст­вом истины, со стороны закоренелого релятивиста делает ему честь… И, мо­жет быть, философию науки обрадует, что Секст здесь имеет в виду, что к истине должен вести правильный путь, метод. С простой души высказанное истинное, полученное вне правильного метода, истиной не является. Итак, скептики и стоики согласны в том, что истина отличается от ис­тинного субстанцией, составом и «значением». Несмотря на совершенно внятно выраженную позицию, это мнение не переубедило автора настоящей книги, оставшегося при убеждении, что раз­личие между разбираемыми концептами состоит, как сказано выше, в уровне отвлеченности субстантивированного прилагательного «истинное» и абст­рактного объекта «истина». Какое свойство должно появиться в знании, чтобы счесть его истинным? Обратимся к диалогу Платона «Федон». Сократ: «Если бы ты спросил меня, что должно появиться в теле, чтобы оно стало теплым, я бы уже не дал… надежного, но невежественного ответа, не сказал бы, что теп­лота, но, наученный нашим рассуждением, ответил бы потоньше — что огонь. И если ты спросишь, от чего тело становится недужным, не скажу, что от не­дуга, но — от горячки». У Оккама была параллель: не белизна субъект белого, но тело. «…Говорится, что тело или поверхность есть субъект белизны а огонь — субъект тепла { ignis est subiectum caloris }». Чтобы знание стало истинным, в нем должна появиться не «истина», а нечто иное… порядок бытия, например. Концепцию истины надо разворачи­вать в теорию так же, как и концепцию сущности — начиная анализ с изуче­ния бытийных характеристик: существование, схватывание и отвлечение, тождество и подобие, порядок, морфизм, — продолжая содержательное ис­следование качественных особенностей истины и заблуждения и заканчивая сосредоточением теории познания на проблемах философии науки и даже выходом за рамки собственно гносеологии на социокультурные вопросы практической философии этики, коммуникации и пр. Экзистенциальный материализм опирается на постулат, утвержденный отцом логики, и поэтому с логикой никогда не порывает. Логическим выражением совпадения оснований бытия и познания является еди­ная местность общих и единичных суждений: в них субъект и предикат имеют общий объем, то есть предикат является «обозначением с иной сто­роны того же предмета, который мыслится в субъекте». Это до­вольно очевидно и потому кажется трюизмом. Интересует нас сейчас другое: формаль­ное совпадение 1 неопределенных, то есть весьма относительных, 2 опреде­ленных частных, обретающих большую степень вероятности, и 3 частновы­деляющих суждений, выигрывающих в движении к абсолютно точному зна­нию; все это притом, что содержательно они разнятся а истинность — харак­теристика именно содержательная. Есть уникальная возможность продемонстрировать переход, перелив относительного в абсолютное средствами аристотелевой логики. Этот фазо­вый переход синтагматически фиксируется в вышепоименованных неопреде­ленных, определенных частных и частновыделяющих суждениях, которые и составляют шаги в направлении от относительного знания к абсолютному. В виде правильно построенной формулы ППФгласящей: «сущест­вует некий Х, обладающий свойством А», суждения указанных видов совпа­дают. Некоторые музыканты — композиторы. Некоторые литераторы — поэты… Номенклатура интересующих нас суждений такова: суждения по ко­личеству делятся на частные и общие единичные остаются вне нашего инте­реса по той причине, что по объему они приравниваются к общим: как ска­зано, в них субъект и предикат совпадают. Частные суждения бывают опре­деленными и неопределенными; сложность в том, что они могут иметь один и тот же субъект, один и тот же предикат и, безусловно, один и тот же кван­тор «некоторые». Например: «Некоторые свидетели дали показания». Бу­дучи свободной от контекста, форма, та же самая, не даст различить: некото­рые — а может быть, и все?. По крайней мере, некоторые?. Только некото­рые — а прочие этих свидетельских показаний не давали?. Его объем имеет структуру, обозначаемую кругами пере­крещивания. Такое суждение содержит знание и об уточненном объеме субъ­екта, и о предикате «не-свидетели»и в принципе содержательно может рассматриваться как сложное суждение. Значит, все разъясняет лишь «малая толика», just a bit : наречие «только»? Если его ввести, то… Но дело осложняется существованием выделяющих суждений. Именно наречия «лишь», «только», эксплицитно применяясь или имплицитно подра­зумеваясь, выделяют их из прочих. Примеры: «Только N — свидетель проис­шествия». Это единичное выделяющее суждение, его объем имеет структуру, обозначаемую одним кругом. «Все преступления общественно опасны». Это общее выделяющее суждение, и его объем также имеет структуру, обозна­чаемую одним кругом. И наконец, интригующее: «Некоторые города — сто­лицы американских штатов». И снова форма, та же самая, не даст различить: некоторые города — столицыа некоторые другие, наоборот, не-столицы не-американских не-штатов ИЛИ только некоторые города — столицы американских штатов, только и только эти города, и никакие. Только некоторые, и только В последнем случае контекстно-связанного вывода схема схваченного частновыделяющего суждения будет обозначаться иначе: концентрическими кругами. В центре — уточненный, выделенный предикат: «столицы амери­канских штатов». Его объем определенен, в отличие от объема субъекта «го­рода». И это одна из визуализаций наших представлений об истине как о все более точном знании, приближающемся к квантитативному пределу. Еще один вопрос из сферы логики интересен для гносеологии в плане обсуждения основной синтагмы. Это вопрос о модальностях. Даже в двузначной логике существует возможность передать коммуни­канту не только объективное «ядро» информации, некий понятийный ком­плекс, но и выразить свое, субъективное отношение к этой информации. Дру­гими словами, ее можно оценивать, задавать как сомнительную или непрелож­ную, необходимую или контингентную и т. Школьное определение модаль­ности кажется несколько зауженным. Это «выраженная в суждении в явном или неявном виде дополнительная информация о характере обоснованности суждения или о типе зависимости между субъектом и предикатом». В действи­тельности такие модальные операторы как «хорошо» или «плохо», «всегда» или «иногда», «запрещено» или «разрешено» и др. Общеизвестная «школьная» классификация модальностей включает в качестве первых же строк модальность алетическую и модальность эписте­мическую. Эпистемическая имеет еще два подвида. Алетические модальности выражают степень необходимости события. Они обозначаются в языке операторами «необходимо», «случайно», «невоз­можно», «возможно». Диалектика возможностей абстрактные и конкретные, формальные и реальные в элементарной логике не учитывается. Однако сам Аристотель, создатель логики, писал, что в отношении будущего времени дву­значная логика плохо срабатывает: например, высказывание «Необходимо, чтобы состоялось морское сражение» не может быть достоверно оценено ни как истинное, ни как ложное. Язык политики этим часто пользуется. Эпистемические модальности выражают степень чаще всего, научной обоснованности суждения. Они либо согласуются с нашим верифицированным верифицируемым знанием, либо с недоказанным убеждением. Модальности знания обозначаются операторами «доказуемо», «неразре­шимо», «опровержимо». Это сфера научных поисков, сомнений, потерь и об­ретений. Модальности убеждения, соответственно, имеют операторы «предпо­лагается», «сомнительно», «отвергается», «допускается». Чаще, чем хотелось бы, теория научного познания прибегает и к деон­тическим модальностям: «обязательно», «безразлично», «запрещено» и «раз­решено». Безусловно, все референты этих оценок относятся к области прагма­тики, сферы «безбрежного субъективизма». Вопрос наш, однако, состоит в следующем. Почему модальности, обо­значаемые сакраментальным именем «алетейя», обозначают не знание, а дей­ствительность, как бы она не называлась, например — «событие»? Скрутон, скажем, под «действительностью» предлагает понимать такие ее виды и проявления как факт, ситуация, реальность и положение дел. Потому что истина «как-то» соотносится с. А почему эпистемические модальности, маркирующие научный поиск, «науку на марше», не включают такую оценку своего отношения к предмету поиска? Потому что они обозначают не действительность, а совокупность выска­зываний о. Забота эпистемологии — когерентность высказываний. Именно поэтому часто возникает искушение принять дефляционную, т. Формальной, кстати, аристотелеву логику назвал Кант, это не само­название. Однако мы специально так подробно остановились на промежу­точных этапах уточнения знания, и вот для. Логические шаги от неопре­деленности к определенности и сугубой определенности — уточненности предиката— суть шаги содержательного знания от относительного к аб­солютному. Здесь потребна уже не только логика, но и гносеология. В тео­рии и практике познания происходит это приближение к истине как совпаде­нию знания с действительным положением дел. Правда, существуют знания, которые в принципе невозможно ни дос­товерно подтвердить, ни окончательно опровергнуть практическим опытом. Это все те суждения, явный или скрытый фон, подтекст, metamessage которых — идея акту­альной бесконечности бытия. Помочь такому познанию может только теоре­тическая философия. Итак — вперед, к истине. В философии ничто жизнеспо­собное не остается втуне; приходит время очередного рыцарского турнира между теми, кто верит в существование абсолютной истины, и теми, кто ее отвергает или уже отверг. Автор с теми, кто верит. Постановка проблемы истины в классической гносеологии Для духа нет ничего прекраснее истины, для разума нет ничего безобразнее и отвратительнее лжи. Джон Локк Определение истины как совпадения мысли с действительностью, — и это хорошо известно, — принадлежит Аристотелю. В «Метафизике» Философ, формулируя основные законы логики, особо останавливаясь на «законе противоречия», называя его «самым несомненным началом всей фи­лософии», поясняет: данный закон обосновывается самой действительно­стью. Исчислимое, но все же очень большое ко­личество ныне существующих «теорий познания» как теорий истины всегда будут ссылаться для начала на отца логики, чтобы потом так далеко уйти от его определения, как только. Объяснить это трудно; точнее, трудно назвать причину современного массового «бегства от реальности», но оно слишком очевидно. Пониманию не помогло бы и вышеприведенное с цита­той из Хайдеггера рассуждение об утрате вместе с религиозной верой доста­точного основания, а стало быть, и доказательности средневекового опреде­ления истины как приравнивания мысли к вещи adaequatio intellectus ad remпотому что аристотелево определение опережает и латинскую вер­сию перевода, и общеевропейскую потерю на тысячи лет. И вот в новейшее время самые серьезные ученые отказываются от него… Например, отец современной логики, выведшей в ХХ веке на авансцену Витгенштейна, философию языка и аналитическую философию, построив­ший знаменитый семиотический треугольник, излюбленный нами немецкий мыслитель Фреге начисто отметает аристотелево определение, называя не­состоятельной попыткой объяснение истинности как «согласованности». В своем самом известном трактате «Мысль: логическое исследование» Фреге пишет: «…можно было бы предположить, что истинность состоит в согласо­вании изображения с изображаемым». Однако нет; это предположение — профанное. Фреге не произносит этого слова, произносит немецкий язык. В одной из сносок он замечает: «…Более всего обыденному словоупот­реблению отвечает то, когда под суждением понимают осуществление суж­дения, подобно тому как прыжок есть осуществление прыгания»: то, что при­знается истинным, может быть только мыслью. Как будто невозможно «такое выражение мысли, которое не содержит указаний относительно её истинно­сти»! По вине профанов от философии «первоначальное ядро кажется теперь расколотым»; одна его часть находится в слове «мысль», другая — в слове «истинный». Здесь у Фреге приводятся два аргумента, и один требует комментария, а другой является поразительно убедительным. «…Все чувственно воспринимаемые вещи должны быть исключены из той области, в которой возникает вопрос об истине. Истина не является свойством, согласующимся с определенным видом чувственных впечатле­ний». Однако в вопросе об истине требуется обсудить совсем другое: не согласие мысли с чувством, но согласие мысли с реальностью! Немецкий рационалист, математик и логик, философ новейшего времени возвращает нас — своим отрицанием — к обсуждению позиции английских эмпириков-сенсуалистов Нового времени — материалисту Локку, идеалистам Беркли и Юму, которые признавали, что содержание ума соотносится с пока­заниями чувств, а не напрямую с реальностью. «…Согласованность может быть совершенной лишь в том случае, если согласующиеся вещи совпадают, т. Отсюда, пожалуй, вырос Витгенштейн с его семантическим скеп­тицизмом: «каждая фраза хороша такова, какова она есть». Оба аргумента, и спорный, и «бесспорный», заставляют нас, вступая в дискуссию, снова обратиться к философской классике. Так возникает борьба с языком, вы­нуждающая меня заниматься лингвистическими проблемами…» Право же, вспоминается юмористическое замечание Энгельса: «Животные оказываются самыми от­влеченными и подлинными мыслителями, так как их мышление никогда не затемняется назойливым вмешательством языка». Но до сих пор ничто не могло заставить ученых отказаться обозначать отношение мысли к своему референту метафорами согласования, соответст­вия и совпадения. Экзистенциалист Хайдеггер в ХХ веке, как в XIX веке диалектический материалист Ленин, а в XVII столетии метафизический материалист Джон Локк, одинаково пользуются в данном отношении теми же терминами: mitstimmenagreementсогласование, соот­ветствие, совпадение… уподобление. А первое глубокое исследование упо­добления мы встречаем у Платона в «Пармениде». Подобным единое и не-единое делает иное. Тождество их сделало бы не-подобными: «иначе оно не будет противоположно иному». Быть — значит быть многообразно. Однако ведь само наблюдаемое раз­нообразие природы и культуры, сеть успешных социальных отношений, эф­фективность коммуникации свидетельствуют об обратном. Это созвучно мысли Туллио де Мауро о том, что если бы каждая фраза была «хороша та­кова, какова она есть», восторжествовал бы «мрак некоммуникабельности». Значит, мы должны обратиться — обернуться — вернуться к такому свойству истины как адекватность. Парадоксально, но факт: расхожее мнение о признании имманентности этого признака для истинного знания является неверным. Хайдеггер совершенно прав, утверждая: «Уподобление не мо­жет… означать вещественного процесса уравнивания между неоднородными вещами». НО обсуждению подлежит другое: «Сущность уподобления опре­деляется более всего видом того отношения, которое господствует ме­жду высказыванием и вещью…» там. И необходимое методологическое добавление, на котором мы всегда будем настаивать: между высказыванием, мыслью и вещью. Локк, например, отличал ее и от образности копи­рования оригиналаи от истинности sic! Мой прочный интерес к классической гносеологии Локка лучше всего объясняется желанием показать его значимость для современности, вновь вывести на сцену и пересмотреть, как слишком на долгое время закрытую философию. За это, вероятно, Фуллер, которого я здесь перефразирую, и Касавин, привлекающий его слова для объяснения своих идей о роли человека интеллектуального труда, назвали бы меня «агентом дистрибутивной спра­ведливости»… Сочла бы за честь. Итак, во 2-й книге своего «Опыта о человеческом разумении» Локк ут­верждает: сознание — это ассоциация идей, т. Касаясь их отношения к вещам, от которых они взяты или которые, как предполагают, представляются ими, идеи делятся на: 1 реальные или фантастические; 2 адекватные или неадекватные; 3 истинные или ложные. Здесь в основу клас­сификации положены разные признаки. Локк использует термин е xact resemblanceполное и точное сходство. Rem teneverba sequentur. Держись вещей, а слова воспоследуют. Не­смотря на латынь, можно заявить: эту максиму исповедовали и древние греки, и английские просветители Нового времени. В «Федоне» Сократ заяв­ляет: конечно, можно познавать истину из понятий; но гораздо лучше позна­вать ее из самих вещей. Из фрагмента 100: «…Я не очень согласен, что тот, кто рассматривает бытие в понятиях, лучше видит его в уподоблении, чем если рассматривать его в осуществлении». В «Опыте…» Локк говорит бук­вально то же самое: «…мы, вероятно, сделали бы больше успехов в открытии разумного и умозрительного знания, если бы искали его у источника, в рас­смотрении самих вещей…» Кн. «Дальнейшие соображения о врож­денных принципах как умозрительных, так и практических». Объек­тивный источник мысли выносится материалистом из восприятия вовне эпикуров «пролепсис»! Если бы мы изучили пути, ведущие к истине, то мы нашли бы, что истина появилась в результате должного рассмотрения суще­ства самих вещей. Открытия делаются путем надлежащего применения спо­собностей, дарованных нам природой с целью воспринимать истинное поло­жение дел и судить о. Реальность — первый вопрос, предваряющий обсу­ждение истинности. Решается судьба родового свойства истинного знания: объективированности. Простые идеи, которые суть все реальны, сообразуются со своими прообразами: имеют основания в природе, сообразны с реальным бытием и существованием вещей. Они могут, однако, как и зрение, быть ясными — либо смутными. Они ясны, когда и если они таковы, каковы сами объекты. Локк допускает, что идеи вторичных качеств могут быть не похожи на вызы­вающие их причины, не подобны им: мы выше приводили пример с белизной и болью. Но это не мешает им быть реальными идеями. Но хотя белизна и холод имеются в снегу не более чем боль, однако эти идеи белизны и холода, боли и т. «О ясных и смутных, отчетливых и путаных идеях и субстанциях». Поэтому довольно безразлично для их характеристики как реаль­ных идей, являются ли они постоянными результатам воздействия или же подобиями свойств самих вещей. Наши идеи служат нам в любом из этих случаев. «Ибо в простых идеях… ум всецело ограничен воздействием на него вещей и не может составлять себе простых вещей больше, чем он их получил». Что касается сложных идей, не имеющих иной реальности, кроме как в сознании человека, их Локк не называет ни фантастическими, ни химерическими: «… смешанные модусы и отношения,… будучи сами прообразами… не могут отличаться от своих прообразов и поэтому не могут быть химерическими… Кн. Об идеях реальных и фантастических. А вот идеи субстанций могут быть фантастическими: «те, которые образованы из таких совокупностей простых идей, что никогда не были соединены в действительности, никогда не находились вместе в какой-нибудь субстанции». Химеры возникают из неправильного соединения, из связи не соединенного в реальности. Обсуждение проблемы адекватности знания идет в нескольких книгах «Опыта». Из наших реальных идей некоторые адекватны, а другие неадекватны. Последние представляют свой прообраз не полностью, но частично. «Об идеях адекватных и неадекватных». Сложные идеи модусов совокупности простых идей созданы самим умом безотноси­тельно к реальным прообразам. Поэтому они суть адекватные идеи и не мо­гут не быть ими: «Рассчитанные быть не копиями реально существующих вещей, а прообразами, созданными умом для классификации и наименования вещей, они не могут быть в чем-нибудь недостаточными; …ум соглашается с ними…» Там. Здесь есть особая сложность. Наши идеи смешанных модусов больше всех других идей склонны быть ошибочными. Однако это не мешает им быть адекватными: «смешанные модусы и отношения, будучи прообразами без образцов и не имея возможности представлять ничего, кроме самих себя, не могут не быть адекватными, потому что каждая вещь адекватна самой себе». Локк подчеркивает, что ошибки «относится более к точности речи, чем к правильности знания». Но вот с идеями субстанций все обстоит еще сложнее. Мы желаем познать, то есть скопировать вещи «как они существуют в действительности», представить себе их структуру, свойства, внутренние связи, прилагаем для этого все усилия, и тут обнаруживается, что намеченное совершенство полноты знания для нашего ума недостижимо. Ведь знания самого сведущего человека «весьма невелики по сравнению с теми свойствами, которые действительно находятся в данном теле». «Мы находим, что им все еще не достает чего-то, что мы были бы рады иметь в них, и поэтому они все неадекватны»: неадекватны именно постольку, поскольку они относятся к реальным сущностям. Написание «Опыта» заняло 20 лет. Поэтому в нем есть повторения; есть кольцеобразные структуры; есть и перемены во взглядах. В 4-й книге Локк специально подчеркивает, что ум не может обнаружить никакой связи «между …первичными качествами тел и ощущениями, которые они в нас вызывают…»; «наш разум не может выявить… связь между каким-либо вторичным качеством и видоизменением какого бы то ни было первичного качества». «Об общих положениях, их истинности и достоверности». Правда, в 4-й книге есть и ослабленный вариант этого ригоризма: «Мы так далеки от знания того, какая форма, какие размеры или движение частиц производят желтый цвет, сладкий вкус или резкий звук…» Кн. «О сфере человеческого познания». Общие выводы XXXI -й главы Кн. II «Об идеях адекватных и неадекватных» суть таковы: Простые идеи все адекватны. Модусы могут быть неадекватными в отношении к установленным именам. Но пафос этого рассуждения не в том, чтобы устанавливать прообразы как причины идей, а в том, чтобы проиллюстрировать «пролепсис» ощущений: свет и тепло — это вроде бы «качества огня»; почему тогда боль — не «качество огня»? Однако нет: страдание от ожога, жар, ослепляющий блеск огня только метафорически относят к самому огню. Поистине же эти «идеи» принадлежат сознанию человека. «…Света и тепла в мире было бы не больше, чем страдания, …если бы не было существа, способного чувствовать страдание, хотя бы солнце продолжало светить точно так же,… а гора Этна вздымала свой огонь выше…» В следующей главе тоже есть сюжет об адекватности. Локк подчеркивает, что неадекватная, несовершенная идея не должна непременно считаться ложной: она лишь заключает в себе не все идеи, которые в природе соединены, но те, что соединяет, соединяет верно, как в природе. «Об идеях истинных и ложных». Если идеи считаются адекватными, не будучи таковыми, тогда возникает заблуждение. И это всё об адекватности. Она призвана обозначить полноту и точность передачи свойств, связей, структуры оригинала объекта, «образца», pattern в его модели образе, «идее», idea. Далее приходит черед обсуждения собственно истины. Этому посвящена следующая глава, «Об идеях истинных и ложных». Познающий человек относит отвлеченные идеи к существующим внешним вещам и одновременно — к соотносимым с ним именами. «…Без этой двойной сообразности своих идей, — замечает Локк, — люди и про себя мыслили бы ложно о вещах, и говорили бы о них непонятно для. Опять вспоминается пример Оккама: и слово «птица» terminus prolatusи понятие «птица» terminus conceptus означают одно и то же: пернатое существо. Локк утверждает, что истинность и ложность касается не имен, а утверждений или отрицаний положений, propositions : «…однако идеи часто называются истинными или ложными… основанием для этого… служит всегда некое скрытое или подразумеваемое положение… Во всех случаях мы найдем некоторого рода утверждение или отрицание, являющееся основанием для… наименования». Это не новость, и синтагматическое понимание истины идет от самого Аристотеля. «Козлоолень» сам по себе не истинен и не ложен; эти оценки появляются, если он станет субъектом суждения, хотя бы экзистенциального. «Ибо никакая моя сложная идея… не имеет отношения ни к какому существующему и возникшему естественным путем образцу и не предполагает содержащей в себе какой-нибудь другой идеи, кроме тех, которые она содержит…» Кн. «Об идеях истинных и ложных». Однако простое, без раздумий, приравнивание «идей» пусть как представлений к языковым знакам нуждается, конечно, в комментарии, хотя бы самом коротком: знак связан с референтом условной связью; гносеологический образ связан со своим оригиналом не только причиной, но всеми возможными связями. У Локка же такое приравнивание образа к знаку суждения к высказыванию более чем обычно, и в этом он намного опережает современных английских эмпириков. Истина состоит в соединении или разделении этих представителей representativesсмотря по соответствию или несоответствию самих обозначаемых ими вещей; ложность — в противоположном…» Кн. «Об идеях истинных и ложных». Приведенное не значит, что Локку уже можно было предъявить обвинение подобное ленинскому в агностической «теории символов» подобной той, что в XIX веке построит При необходимости презентант и репрезентант приравниваются; при необходимости другого рода разграничиваются. Философ объясняет нам, как происходит подмена презентации мышления, сознания репрезентацией: словом, знаком. Когда мы хотим поразмыслить и высказаться о сложных идеях, то мы обыкновенно подставляем слово на место идеи. Большая часть наших идей несовершенна, путана и неопределенна. И вот вместо идей мы начинаем размышлять о словах, потому что они яснее, определеннее, лучше отличаются друг от друга и скорее приходят нам в голову. Суждения всегда, принципиально связаны с языком. Надо заметить, что Джон Локк очень верно характеризует суждения. Эта форма мысли призвана восполнить недостаток знания. Суждение есть сделанное в отсутствии восприятия предположение о том, что вещи существуют так, а не. В тексте 4-й книги есть такая примечательная дистинкция. «Когда эта способность ума применяется непосредственно к вещам, она называется суждением; когда она применяется к истинам, выраженным в словах, она чаще всего называется согласием или разногласием. Локк вполне отчетливо различает теперь истину мысли истину слов. Можно выдвинуть серьезное возражение против словесной истины: она «вся может быть химерой». Словесная истина безотносительна к существованию референта; в отличие от этого, реальная истина касается идей, соответствующих agreeing вещам. Подлинный литературный талант Локка позволяет буквально пластически осязать, театрально представить и ощутить, как свои собственные, претензии родоначальника эпохи Просвещения к истине «лишь словесной». Его тексты, посвященные критике «нереальных» истин, свидетельствуют об общей неприязни этой благородной эпохи ко всему неясному, напыщенному, лживому. Так как неправда неприемлема для человеческого ума, то для защиты нелепости остается только неясность, говорит Локк. Самый легкий способ добиться признания или защищать странные и нелепые учения — это «окружить их легионом неясных, двусмысленных и неопределенных слов, благодаря которым… такие убежища похожи более на притоны разбойников или на лисьи норы, чем на крепости благородных воинов». Это портит и познание, и коммуникацию; благомыслящие и умные люди, безусловно, могут понятно изъясняться друг с другом и пользоваться благами языка «в его безыскусном употреблении». А если порицаемый способ общения, к несчастью, все еще существует, то он, по крайней мере, не должен считаться ученостью. «Не лучше ли было бы для человечества, которому важно знать вещи, как они есть, и поступать, как ему надлежит, … чтобы употребление слов сделалось ясным и точным, чтобы язык, данный нам для усовершенствования знаний и укрепления связи в обществе, употреблялся не для того, чтобы лишить истину ясности и потрясать права народа, заволакивать туманом, … а если это и будет случаться, то чтобы подобный образ действий по крайней мере не признавался ученостью и знанием? Однако философ осознает, что такой семиотический изоморфизм, необходимый для науки, в обыденной жизни вряд ли достижим: дело в том, что наш ум обыкновенно ищет общих истин, поскольку они более всего способны расширять наше познание. «Об общих положениях, их истинности и достоверности». Общие же истины доступны пониманию только в словесных положениях. Вообще хочется лишний раз подчеркнуть богатство и широту мысли создателя эталонной теории познания. В случае математических истин у Локка появляется что-то вроде аналога будущих положений Канта о конструировании математических образов в «чистом» созерцании, свидетельствует Конструктивизация, категоризация, сотворение «родов и видов» у Локка уже представали как свободное творчество познающего субъекта. «Но… именно люди устанавливают границы видов, согласно которым они их разделяют, ибо сущности видов, различаемые по разным названиям, …суть продукты человеческой деятельности и редко бывают адекватны внутренней природе вещей, от которой они заимствуются». Он вводится в Кн. XXXIIIносящей соответствующее название, и обозначает существование как естественных соотношений и связей, так и тех, которые «целиком обязаны случаю или обычаю: идеи, сами по себе вовсе не родственные, …соединяются так, что очень трудно разделить их». Они образуются произвольно или случайно; отсюда различия ментальности в различных людях сообразно их склонностям, воспитанию, интересам и т. В исследуемых главах, посвященных интересующим нас проблемам, есть и метафизическое, и эмпирическое понимание истины. В первом смысле она заключает в себе подразумеваемое, или молчаливое, положение: «…и про идеи, и про слова можно сказать, что они истинны в метафизическом значении слова «истина», так как и про все другие существующие вещи говорят, что они истинны, т. Разве это не Демокрит?! Хотя, может быть, в вещах, называемых истинными даже в этом смысле, имеется уже скрытое отношение к нашим идеям, рассматриваемым, как мерило standards этой истинности, что равносильно суждению proposition в уме разве это не современная эпистемология?! «Об идеях истинных и ложных». Метафизический смысл истины Локк обсуждает и в 4-й книге: « Метафизическая истина… представляет собой не что иное, как реальное существование вещей сообразно букв. Разве это не предтеча Гегеля?! Истина — это соответствие вещи своему понятию… —Э. И разве это не семиотический треугольник? Эмпирическое понимание истины задействует прямо противоположное direction of fit. Истинными и ложными бывают и называются идеи, причем не только суждения, но восприятия и представления, отнесенные «к чему-либо внешнему им», а именно, к трем видам референтов: « Люди обыкновенно относят свои идеи к идеям других людей, к реальному существованию и к предполагаемым реальным сущностям». При этом ум делает скрытное предположение о сообразности идей с данной вещью: истинность заключается только в тех представлениях, которые вызваны в нас некими силами и должны соответствовать помещенным богом во внешних вещах силам курсив. Мы, к сожалению, не знаем реального строения субстанций, от которого зависит каждое вторичное качество в отдельности; но даже если бы знали его, «то это помогло бы нам не во всеобщем, а лишь в опытном познании, достоверность которого не простирается дальше отдельного случая…» Кн. «Об общих положениях, их истинности и достоверности». Наше познание качеств и свойств субстанций очень редко идет дальше того, что воспринимают и сообщают нам наши чувства, а догадки о том, чего еще не открыл опыт, не обладают достоверностью. О бщую достоверность general certainty можно найти только в наших идеях. Когда мы ищем ее в каком-нибудь другом месте, в опыте или в наблюдениях вне нас, наше познание не идет дальше единичного particulars. Одно лишь рассмотрение наших собственных отвлеченных идей способно дать нам общее познание general knowledge. Когда мы замечаем, что идеи соответствуют или не соответствуют друг другу, мы получаем общее познание и можем с достоверностью высказывать общие истины, соединяя соответственно в положения названия этих идей. Истинность нескольких всеобщих положений universal propositions о субстанциях удается познать, потому что в немногих случаях все же можно познать совместное существование идей. Положения об отвлеченных идеях, максимы, будучи однажды верными, непременно должны быть вечными истинами. «Многие из них называются aeternae veritatesа в действительности все они таковы». «О нашем познании существования других вещей». Во избежание терминологических конфузий Локк предлагает называть идеи не истинными trueа верными right. «И если суждение соединяет или разъединяет идеи так, как вещи существуют в действительности, то оно есть верное right суждение». Такова в основных пунктах эмблематическая теория истинного познания Джона Локка. Надо отдать должное и вкладу философов-идеалистов, также принадлежавших великой эпохе Просвещения. Великий шотландец Дэвид Юм, паче чаяния, был выдающимся критиком познавательного скепсиса, от пирронизма до картезианства. Сочинения в 2-х т. Юм — натуралист: «Философия сделала бы нас всецело сторонниками пирронизма, не будь природа слишком сильна, чтобы допустить это». Сочинения в 2-х т. Или, после развенчания постулируемого «первичного принципа», за который нельзя и на шаг выйти без помощи способностей, которые Декарт с порога ставит под сомнение, Юм делает заключение: «…картезианский скептицизм был бы совершенно неизлечим, если бы он был вообще доступен человеку что, очевидно, невозможнои никакие рассуждения не могли бы в таком случае привести нас к уверенности и убежденности в чем бы то ни было». Но он недвусмысленно объявлял всеразрушающее сомнение следствием философской меланхолии и заблуждения. «В действительности философ, делающий вид, что он сомневается в истинах здравого смысла или даже чувств, уже этим самым достаточно показывает, что это не всерьез… Всеобщее сомнение, которое не может поддерживать ни один человек… первое и самое заурядное событие в жизни должно сразу же расстроить и разрушить». Или вот здравосмысленное: «…Хотя мы никогда не достигнем конечных принципов, мы получаем удовлетворение от того, что продвигаемся настолько далеко, насколько позволяют нам наши способности». Локк, между прочим, прежде Юма утверждал нечто подобное: наша уверенность в познаваемости вещей « велика не только в той мере, какая возможна при нашем строении, но и настолько, насколько это требуется для нашего положения. Наши способности приноровлены не ко всей области бытия и не к совершенному, ясному, обширному познанию вещей, свободному от всякого сомнения и колебания, а к сохранению нас… И дальше этого нам нет дела ни до познания, ни до бытия». Различия эпистемологических позиций всех философов Нового времени установлены комментаторами: «репрезентативный реализм, непосредственный реализм и феноменализм» Подлинное различие между нашими философами -сенсуалистами хрестоматийно: оно в в ответах об источнике ощущений. Вопрос этот разрешается Локком в Кн. II «О степенях нашего познания», Гл. XI «О нашем познании существования других вещей» и др. Этот источник ощущения — независимая вещь объективного мира, реально воздействующая на человека, когда она становится предметом его восприятия. «…Убежденность в том, что наши способности в этом не обманывают нас, есть величайшая возможная для нас уверенность в существовании материальных вещей… ясно, что эти восприятия вызываются в нас внешними причинами, действующими на наши чувства, потому что люди, лишенные органов какого-нибудь из этих чувств, никогда не могут иметь в уме своем относящихся к этому чувству идей. «Ясно, что сами органы их не вызывают. В противном случае глаза человека в темноте вызывали бы цвета, а нос зимой слышал бы запах роз. Поэтому непременно должна быть некоторая внешняя причина и сильное воздействие некоторых предметов вне нас…, которое вызывает в моем уме данные идеи, хочу я этого или. Любой материалист стоит на той же позиции. У Гоббса в «Левиафане» было сказано даже короче и определеннее: «Причиной ощущения является внешнее тело, или объект, который давит на соответствующий каждому ощущению орган непосредственно, как это бывает при вкусе или осязании, или опосредованно, как при зрении, слухе и обонянии…» Поэтому непременно должна быть некоторая внешняя причина и сильное воздействие некоторых предметов вне нас, которое вызывают в нас ощущения, хотим мы этого или. И вот ответ Юма, в отличие от любого материалиста. «Каким доводом можно доказать, что восприятия в нашем уме должны быть вызываемы внешними предметами, совершенно отличными от этих восприятий, хотя и сходными с ними если это возможноа не проистекают либо от энергии самого ума, либо от действия какого-нибудь невидимого и неизвестного духа, либо от какой-нибудь другой причины, еще более не известной нам? Признано, что многие из этих восприятий не вызываются в действительности ничем внешним, как это бывает, например, в сновидениях, при сумасшествии иных болезнях. И что может быть необъяснимее того способа, с помощью которого тело могло бы так действовать на ум, что порождало бы свой образ в субстанции, считающейся столь отличной от него и даже противоположной ему по природе? Но я думаю, что в этом случае нам дана очевидность, устраняющая всякое сомнение». Рассуждая далее, мы должны признать, что между Локком и Юмом не меньше а может быть, и больше сходства, чем различий. Насколько тесно это сближение? Оба философа говорят об «идеях», основном материале познания, в первородном «греческом» смысле, как о копиях, или образах только Юм против распространения данного термина «на все восприятия» ; о восприятиях как впечатлениях, impressions ; о движении познания как комбинирования идей. Оба считают первым свидетельством очевидность. Фраза «Наш разум ведет нас немногим дальше наглядного упорядочения и соединения единичных фактов; при этом условии ему очень трудно проникать в сущность объектов» — могла бы с успехом принадлежать как Локку, так и Юму. Оба уделяют, в отличие, допустим, от Беркли и Канта, очень большое внимание языку. Это помогает объяснить процедуру абстрагирования. Вот два парных текста: «Опыт», Кн. «…По мере того, как разум постепенно осваивается с некоторыми из нихони помещаются в памяти и получают имена. Затем, продвигаясь вперед, разум абстрагирует их и постепенно научается употреблению имен. Так разум наделяется идеями и словами, материалом для своей способности рассуждения. С увеличением материала, дающего разуму работу, применение его с каждым днем становится более и более заметным». «Это и называется абстрагированием, при помощи которого получаемые от отдельных вещей идеи становятся общими представителями всех предметов одного и того же рода, а их имена — общими именами, применимыми ко всему, что только соответствует таким отвлеченным идеям. А теперь «Трактат», Кн. «Идея субстанции, равно как идея модуса, не что иное, как совокупность простых идей, объединяемых воображением и наделяемых особым именем, с помощью которого мы можем вызвать эту совокупность в собственной памяти или в памяти других людей». Далее: «Особенная идея становится общей, будучи присоединена к общему имени, т. «Трактат о человеческой природе, или попытка применить основанный на опыте метод рассуждения к моральным предметам». Относительно целых разделов их текстов мы можем усомниться в авторстве. Допустим, я сейчас тружусь над книгой: у письменного стола в своем рабочем кабинете в одиночестве кладу на бумагу эти строки. Благодаря памяти о воспринятом ранее мне известно о существовании других объектов и людей в прошлом времени, однако теперь со мной рядом нет ни одного ранее встреченного человека. И… «я не могу быть уверен, что этот человек существует теперь, ибо между его существованием минуту назад и его существованием теперь нет необходимой связи: с того времени… он мог тысячью способами перестать существовать». Абзац завершается характерным: «Поэтому хотя весьма вероятно, что в данную минуту существуют миллионы людей, однако, когда я пишу это в одиночестве, я не имею в этом той уверенности, которую мы строго называем знанием». Это — «Опыт», Кн. «О нашем познании существования других вещей». А вот о познании как отражении. «Впечатления можно разделять на два рода: впечатления ощущения и впечатления рефлексии. Первый род впечатлений первоначально возникает в душе от неизвестных причин. Второй извлекается по большей части из наших идей…». Или такое: «Разум свидетельствует, что ему является только образ вещи, а не сама вещь». Объекты познания, которые мы называем «этот дом» или «то дерево» — «суть не что иное, как восприятия нашего ума, мимолетные копии, или образы, других реальностей, пребывающих единообразными и независимыми». «…восприятия суть только образы чего-то внешнего…». Это — «Трактат» и его собственное, авторское, переложение. Один из наших тезисов в связи с вышесказанным таков. Сходство философствования Локка и Юма глубоко и не случайно. « None of this is controversial these days ». А надо ли вообще определять, что такое истина? Или, — примерно как в библии, — не определяй, да и не определен будешь? Вспомним взгляд Канта на операцию определения. Во 2-м разделе «Трансцендентального учения о методе» Кант специально останавливался на вопросе о сущности дефиниции. Он указывал, во-первых, что эмпирическое понятие вода, золото, корабельные часы не поддается дефиниции; оно может быть только объяснено. В самом деле, так как в эмпирическом понятии мы имеем лишь некоторые признаки того или иного вида предметов чувств, то мы никогда не уверены в том, не мыслится ли под словом, обозначающим один и тот же предмет, в одном случае больше, а в другом меньше признаков. Эпистемологически это означает, что естественная наука не должна оперировать определениями в точном смысле этой процедуры: любому знанию, кроме математики, Кант в этой способности отказывает. «Доступными дефиниции остаются только понятия, содержащие в себе произвольный синтез, который может быть конструирован a priori; стало быть, только математика имеет дефиниции». Алгебра, которая избирает себе определенные обозначения для величин и оперирует ими по определенным правилам, не задаваясь вопросом о сущности самого обозначения, «таким образом с помощью символической конструкции. Геометрия, которая опирается не на чистую символику, а на «остенсивные конструкции», в которых схематически изображаются объекты этой науки, уже не представляет собой произвольного синтеза и не дает дефиниций. А уж эмпирическое знание, обозначающее вещь путем обращения к опыту, наблюдению — устраняет одни признаки вещи, прибавляет другие, так что понятие никогда не остается в определенных границах, а поэтому дефиниция его бесполезна: «Слово с теми немногими признаками, которые мы связываем с ним, оказывается только обозначением, но не понятием вещи, стало быть, даваемая здесь дефиниция понятия есть лишь определение слова». Собственно, так думал уже Локк. Идеи Канта относительно целей, применимости и сущности операции определения находятся в тесной связи с современными проблемами философии науки: обозначения, символизации и репрезентации. Фактически мы просто не можем понять, что такое определение, без обсуждения таких вопросов как природа символических конструкций, обозначающих качества, их соотношение с операциями других видов, содержание представления, или «воззрения», «Anschauung», отличие символики математики с ее «чистым созерцанием» от символизации словесного обозначения в естествознании и гуманитарных науках, художественно-экспрессивном познании т. В алгебре Anschauung имеет дело с конструкциями, построенными при помощи знаков символовкоторыми обозначаются величины, их соотношения, всевозможные действия с ними. «Изображение» здесь осуществляется способом, который именуется конструированием с помощью символов. Конструирование при помощи символики есть сам метод или форма описания объекта там. Чистое созерцание символических конструкций имеет своим объектом не только и не столько сами символы, сколько порядок их расположения: связи и отношения, взаимное согласование. Значит, сеты математических символов достигают функционально-структурного а не, допустим, природного соответствия со своими объектами: «когерентизируются», а избираются произвольно, согласно конвенции. Полагаю, можно заявить, что их селекция и комбинаторика не является введением в некую теорию; это уже теория в смысле позднейшей логики и методологии, в которой произошло оборачивание метода. Так стали науками, превратившись в них из метода, сама логика, семиотика и герменевтика. И — со всем пиететом, — сама диалектика. Вполне возможет и обратный ход: материализм как способ организации знания, например. Подчеркнем еще раз, что «Reine Anschauung», или символическое конструирование, имеет особую интенцию, специфическое «direction of fit» — направление совпадения: наблюдатель воспринимает не столько саму символику, сколько её синтагматику. Поэтому, чтобы изучить Anschauung, мы должны знать семиотику и ее законы. Эмпирические же понятия символизируются словом не свободно, не произвольно: «Если бы определенное слово обозначало то одну, то другую вещь, или если бы одна и та же вещь называлась то так, то иначе, безо всякого правила, которому бы подчинялись явления, то не мог бы иметь место эмпирический синтез воспроизведения». Значит, в этой сфере, во-первых, условность должна пониматься не как конвенция, но скорее как обусловленность некоторыми обстоятельствами : «…Наш разум может только пользоваться условиями возможного опыта как условиями возможности вещей, но никак не создавать себе другие условия совершенно независимо от условий возможности опыта, так как подобные понятия, хотя бы они и были свободны от противоречий, тем не менее и не имели бы никакого объекта». Во-вторых, у создаваемых эмпирических понятий иная интенциональность, иное «направление совпадения», во всяком случае поначалу: не на связи, а на субстанции их качества. Итак, в границах эмпирического знания и, возможно, геометрии также единственно имеющие место определения суть дефиниции слов, но не понятий. С другой стороны, Кант говорит, что к определениям способна и философия, и за это мы ему должны быть благодарны; только, если математика начинает с определений, то философия ими заканчивает. Согласимся и с этим, более того — последуем. То, что в немецких классических теоретико-познавательных системах содержится громадное интеллектуальное, духовное богатство, несомненно. Всё же мы остановились как на эталонной классической теории познания на гносеологии Джона Локка. Её фактически повторяли французские просветители XVIII века и Фейербах. На ней в новейшее время основывались идеи и взгляды классиков следующего исторического этапа развития материализма — диалектического. Перед марксизмом не стояла задача заново создавать систему материалистической гносеологии, достаточно было применить уже имеющуюся. Я не усматриваю никаких принципиальных изменений, произошедших в понимании истины, адекватности, объективности в теории познания марксизма по сравнению с теорией познания Локка. Разве что имело место упрощение. Однако даже самое внимательное, любовное прочтение не найдет в «Опыте о человеческом разумении» важнейших для гносеологии рассуждений: об абсолютности и относительности истины. Точнее говоря, Локк стоял на той точке зрения, что наши представления, понятия и мысли, будучи однажды верными, непременно должны быть абсолютными истинами, aeternae veritatesоставаясь ими вечно. «Везде, где мы можем предполагать существо, подобное человеку, … при обращении своих мыслей на рассмотрение своих идей оно непременно должно познать истинность достоверных положений, вытекающих из соответствия или несоответствия, которое оно заметит в своих идеях». Именно за это воззрение система Локка и все подобные ей материалистические теории познания именуются метафизическими. А классики диалектического материализма побывали в науке у Гегеля — прошли школу «Науки логики». Это не могло остаться незаметным: в марксизме есть рассуждение об основной синтагме. Поэтому для полноты картины мы должны здесь остановиться на следующих произведениях: «Анти-Дюринг» Энгельса и «Материализм и эмпириокритицизм» А к диалектике Гегеля мы обратимся в последнем разделе, где проблема истины получит, наконец, свое решение. В главе IX «Мораль и право. Вечные истины» Отдела I «Философия» книги «Анти-Дюринг» Энгельс задается сакраментальным вопросом: познаваем ли мир, могут ли продукты человеческого познания и если да, то какие иметь «суверенное значение и безусловное право на истину»? Далее следует известнейший пассаж: «Суверенность мышления осуществляется в ряде людей, мыслящих чрезвычайно несуверенно; познание, имеющее безусловное право на истину, — в ряде относительных заблуждений; ни то, ни другое не может быть осуществлено полностью иначе как при бесконечной продолжительности жизни человечества». Мышлению в целом можно приписать суверенность, но лишь постольку, поскольку ему нельзя насильственно навязать какую-либо мысль. А вот о суверенности познаний, достигнутых каждым индивидуальным мышлением, не может быть и речи: эти познания всегда содержат в себе гораздо больше элементов, допускающих улучшение, т. Итак, суверенность мышления осуществляется в ряде людей, мыслящих чрезвычайно несуверенно; познание, имеющее безусловное право на истину, осуществляется в ряде относительных заблуждений. Есть неизбывное противоречие между характером человеческого мышления, необходимо представляющегося нам абсолютным, и осуществлением его в отдельных людях, мыслящих не-абсолютно, а только ограниченно. Относительность знаний людей и абсолютность человеческого сознания в целом есть диалектическое противоречие, и оно может быть разрешено только в бесконечном поступательном движении. Здесь Энгельс говорит об абсолютной истине в первом смысле этого слова: это вся возможная полнота познания, «телос» знания, и мышление обладает такой способностью «по своей природе или по устройству, Anlage. Перевод Ленина более точен. В этом смысле абсолютная истина есть горизонт, потенциальная возможность, путеводная звезда познания. Это не просто отдельное суждение или несколько суждений. Это одна истина, и это вся истина. Однако еще в главе III «Подразделение. Априоризм» Энгельс подчеркивал, что вся совокупность процессов природы побуждает науку выявлять систематическую связь повсюду; но исчерпывающее научное изображение этой связи, «построение точного мысленного отображения мировой системы, в которой мы живем, остается как для нашего времени, так и на все времена делом невозможным». И люди оказываются перед противоречием: «с одной стороны, перед ними задача — познать исчерпывающим образом систему мира в ее совокупной связи, а с другой стороны, их собственная природа, как и природа мировой системы, не позволяет им когда-либо полностью разрешить эту задачу». Противоположной оценкой абсолютности у Энгельса выступает не «относительность», но «несуверенность» и «ограниченность по отдельному осуществлению», по обстоятельствам этого осуществления в данной в то или иное время действительности. «Фактически каждое мысленное отображение мировой системы остается ограниченным, объективно — историческими условиями, субъективно — физическими и духовными особенностями его автора». В главе IX есть и другое понимание абсолютной, или вечной, истины: это не «исчерпывающее научное изображение природы», но результат мышления, который имеет «суверенное значение» и безусловное право считаться истинным. Энгельс уделяет много внимания и сил, чтобы показать, что мышление не может оперировать одними только вечными истинами — в противном случае «оно дошло бы до той точки, где бесконечность интеллектуального мира оказалась бы реально и потенциально исчерпанной, и тем самым совершилось бы пресловутое чудо сосчитанной бесконечности». Но значит, все же абсолютно истинные результаты познания, «настолько твердо установленные, что всякое сомнение в них представляется нам равнозначным сумасшествию», существуют реально? Конечно, замечает Энгельс довольно иронически. «Если кому-нибудь доставляет удовольствие применять большие слова к весьма простым вещам, то можно сказать, что некоторые результаты… наук представляют собой вечные истины, окончательные истины в последней инстанции, почему эти науки и были названы точными». Обратим внимание на этот эпитет: точная истина. Это будет важно при дальнейшем изложении проблемы. На этом основании Энгельс делит все науки на точные, естественные и гуманитарные историческиеи если в первой группе абсолютные истины все же встречаются, то в естественных науках мы уже вступаем в целый «лес гипотез», а в социально-исторических науках абсолютных истин или вовсе нет, или они представляют собой малоинтересные и малоинформативные общие места, «плоскости», вроде «люди в основном не могут жить, не трудясь». И в науках, исследующих законы человеческого мышления, логике и диалектике, «с вечными истинами дело обстоит не лучше». После этого внятного объяснения своей точки зрения на «истину в последней инстанции» Энгельс анализирует под данным углом зрения историю общества: в ней уже вечных истин вовсе нет или исчезающее мало. Как только мы выходим за пределы первобытного состояния человечества, так называемого каменного века, законы повторение явлений как бы исчезают. Например, в области морали, то есть в области, относящейся к истории человечества, «окончательные истины в последней инстанции рассыпаны как раз наиболее редко». Во всяком случае, они составляют исключение, а не правило; «а если где и происходят…, то это никогда не бывает при совершенно одинаковых обстоятельствах». Все же иногда удается познать закон внутреннюю связь общественных и политических форм существования того или иного исторического периода; как правило, когда эти формы наполовину пережили себя, клонясь к упадку. «Познание, следовательно, носит здесь по существу относительный характер курсив. Здесь относительность познания объясняется Энгельсом так же, как выше ограниченность и несуверенность, конкретность истины. «Поэтому, кто здесь погонится за окончательными истинами в последней инстанции, за подлинными, вообще неизменными истинами, тот немногим поживится, — разве только банальностями…» Вот чем приходится ограничиваться, какими Plattenheiten«плоскостями» довольствоваться тому, кто в исторических науках претендует на открытие вечных истин, скажет впоследствии Ленин. Да, Наполеон умер такого-то мая, такого-то года. Да, Париж находится в Франции, да, Тит был добр, Цезарь перешел Рубикон, а Волга впадает в Каспийское море. Что это за «истина» и что в ней «вечного»? Метафизическая сложность проблемы исчезает за бессодержательностью «плоскостей», пошлостей и банальностей «вечных истин». В других трудах классиков марксизма также есть рассуждение о том, как возможна абсолютная истина, что значит ее относительность. Ленин в своем основном философском произведении «Материализм и эмпириокритицизм», в главе II «Теория познания эмпириокритицизма и диалектического материализма», до обсуждения основной синтагмы задается предварительным вопросом: «Существует ли вообще объективная истина? » Может ли в человеческих представлениях быть такое содержание, которое не зависит от субъекта, не зависит ни от человека, ни от человечества? И далее: если да, то могут ли человеческие представления, выражающие объективную истину, выражать ее сразу, целиком, безусловно, абсолютно, или же только приблизительно, относительно? Один из них — совмещение объективного и субъективного. Содержание истинного знания объективно. А если истина есть «организующая форма человеческого опыта», то, значит, не может быть истины, не зависящей от субъекта, от человечества. Пожалуй, некоторый интерес вызывает одна редакторская правка, вернее, комментарий. Думается, редакторское замечание здесь не. Нельзя отрицать абсолютное, не отрицая объективности. Однако можно признавать относительное, не отрицая объективности истины, и отрицать относительное, не отрицая ее объективности, что очевидно. А эпитет «абсолютного» здесь не необходим. Речь идет не о «неизменной сущности» вещей, не о «неизменном» сознании, а о соответствии термин Локка «между отражающим природу сознанием и отражаемой сознанием природой». Абсолютизация момента относительного в истине, или релятивизация, приводит к утрате родового признака истины, объективированности. В каждой истине есть абсолютное знание — иначе это не истина. «…Положить релятивизм в основу теории познания значит неизбежно осудить себя либо на абсолютный скептицизм, агностицизм и софистику, либо на субъективизм, — говорит Ленин. Материалистическая диалектика включает в себя релятивизм, но не сводится к нему: она признает относительность всех наших знаний, но «не в смысле отрицания объективной истины, а в смысле исторической условности пределов приближения наших знаний к этой истине». Между диалектическим материализмом и релятивизмом есть грань… Релятивизм, принятый как основа теории познания, был бы не только признанием относительности знаний; он неминуемо стал бы также и отрицанием «какой бы то ни было объективной, независимо от человечества существующей, мерки или модели, к которой приближается наше относительное познание»… Там. Несмотря на предостережения со стороны диалектического материализма, не только физика новейшего времени «свихнулась» в релятивизм, но и сориентированная на нее позитивистская философия науки. В разделе 5 главы II«Абсолютная и относительная истина, или об эклектицизме Энгельса, открытом Богдановым», опираясь на сентенцию Энгельса о противоречии между характером человеческого мышления, представляющегося нам в силу необходимости абсолютным, и осуществлением его в отдельных людях, мыслящих только ограниченно, Ленин пишет: «Признавать объективную, т. С этим можно только согласиться. Однако собственно фрагмент, посвященный диалектике, или, по меньшей мере, основной синтагмы гносеологии, таков. «Итак, человеческое мышление по природе своей способно давать и дает нам абсолютную истину, которая складывается из суммы относительных истин. Без комментариев этот фрагмент нельзя оставить. Это суждение — и все подобные ему — обусловили в ХХ веке развитие так называемой кумулятивистской теории истины, против которой в 60-е гг. Думается, что это выступление хорошо обосновано, и возражения в адрес названной теории весомы. «Каждая ступень в развитии науки прибавляет новые зерна в эту сумму абсолютной истины, но пределы истины каждого научного положения читай: отдельных «зёрен»-истин. Создается впечатление, что абсолютным образом об абсолютности можно говорить только в отношении истины-«плеромы», универсального знания об универсальной вселенной. Однако у Ленина есть и более подробные разъяснения его понимания относительного «исторически условного» и абсолютного в истине. Можно ли считать, что решение этой проблемы получено? У Локка не была проработана основная синтагма, специально не рассматривалась специфика научного знания по отношению к иным сферам культуры. Концепция истины на материалистической основе в марксизме-ленинизме была выдвинута, и в некоторых частях разработана и самими классиками, и советскими философами. Однако эта концепция не была теорией: многое в ней было заявлено лишь декларативно; диалектика абсолютного и относительного свелась к отношению целого и части; материалистический пуризм не позволял рассуждать об экзистенциальном переживании истины, и т. По выражению советского философа Демичева, теория предполагает развернутое во всех частях изложение концепции, и классики не оставили нам такого «курса» материализма. Поэтому нам необходимо «развернутое во всех частях изложение концепции». Исследование должно быть продолжено. Во-первых, мы еще специально не рассматривали вопрос о критериях истинного и ложного. Во-вторых, самые продвинутые теории оперируют, как уже говорилось, метафорами типа «согласованность», и надо добиться большей строгости в характеристиках истины. В-третьих, надо эксплицировать все ее контроверзы. Истина и заблуждение Если во всякой части философии искать истину, то надо прежде всего иметь достоверные принципы и способы ее распознания. Секст Эмпирик Скепсис, возникший вместе с философией, понуждает нас задаваться вопросом — и сегодня, может быть, всё чаще, — о том, что позволяло бы отличить истинное знание от неистинного, в том числе в отношении обоих видов познания — чувственного и логического, а также в отношении выражения знания в языке. Как распознать, адекватно ли воспринятое и обретенное в мышлении реальной действительности? Достоверно ли принятое на доверии чувствам и рассуждению? Истину или ложь содержит конкретное высказывание? Таково ли положение дел, каким мы его обсуждаем? Я не касаюсь конструирования. Принято, что лучше всего человек знает ту вещь, которую сам же создал — или он в это верит. Верно ли то, во что мы верим? И что стоит за этим «то» — наше верование или его предмет? Одна и та же латинская корневая морфема - ver в русском языке приобретает путем распадения полисемии то один, то другой и даже противоположный смысл: вера, верность как преданностьвероятность, досто верность, верификация… на верное возможно и на верняка твердо установлено … И наоборот, разноязыкие лексемы супплетивно передают одно и то же понятие в ореолах неодинаковых смыслов: al ē theia незабываемая, незабвеннаяveritas истина как нечто вне сомненийtruth загадочный дериватив от санскритского d ā ru — дерево; отсюда и tree. В немецком языке соответствующая лексема treu значит «преданный»; а «истинный» обозначается другим словом: wahr причем wahren — хранить, беречь, блюсти. Арабское и татарское слово «истина» имеет значение чистоты, а соответствующее китайское понятие-иероглиф имеет этический смысл «нравственность». Все эти рассуждения суть размышления об основной синтагме гносеологии: соотношении абсолютного и относительного. Абсолютной истине, ver itasпротивостоит по-своему не только абсолютная ложь, фальшь, как в двоичной логике, но и все предикаты знания, свидетельствующие о его относительности: ненаказуемое нативное субъективное мнение, убежденность чья истинность находится под вопросом и вера недоказуемое убеждениевероятность приблизительное знание и недосто верность недоказанное знание. Здесь же аб сурд, бес смыслица точнее, то, что вне «сурда» ; за блуждение заход «не туда», отклонение от целии о шибка «ушиб», проистекающий от излишней торопливости, « шибкости» ; и неверный выбор попавшее в руки «не то», mis - takeи не точность, и не правда, и не правильность, и даже правильность. Коэффициент вероятности лежит в актуально бесконечном интервале от 0 до 1, причем только единица — абсолютная необходимость, неизбежность, а все прочее — лишь относительно истинно а в случае нуля — невозможно. Напрашивается соображение, что абсолютная истина — это малая точка по сравнению с масштабностью всего неистинного и приблизительно истинного, а человеческое знание скромно по отношению к огромности невежества, как Бытие в известном трактате Чанышева — лишь бриг в океане Небытия или морщина, «складка» волны, встающая перед разрезающим воду бугшпритом: гордо и величественно для самого парусника, но неприметно перед неизмеримым Океаном. « Незнание бесконечно больше нашего знания», утверждал и первый Просветитель. Вообще говоря, частью нашей гносеологии является именно такое представление: истинное знание стремится к максимальной точности, «точечности». Это действие по ограничению некоего исходного, слишком неопределенного, в силу его большого объёма, понятия например, «субстанция». Это путь, ведущий, так сказать, «вниз», от рода к индивиду, пока тот не будет найден. Вспомним: символ сущности — это математический «корень», изображающий погружение мысли с поверхности в глубину. А незнание, отвергаемое, равнодушное к поиску, параллельно маргинально накапливаясь по мере приближения истинного пути к цели — математической точке, — обретает вид растущего террикона. Это два взаимно опрокинутых «конуса», один из которых — шахта, другой — пирамида неизвестного материала, о котором мы знаем только, что он был первоматерией для творения… Продолжим рассуждения. Незнание не истинно и не ложно по определению, точнее, оно безразлично к этим качествам, как небытие безразлично к веществу, полю, информации или сознанию. Хотя нет; незнание все же противостоит истине. А вот знание может быть тем и другим, то есть истинным и неистинным. Errare humanum est— вынесли суждение латиняне. Errare est humanumда; но, как любое общеутвердительное суждение кроме определенийоно обращается с ограничением. Если все ошибочное — человеческое, «слишком человеческое», как «идолы» Бэкона, то не всё человеческое ошибочно. Заблуждения не исчерпывают собой человеческого удела, и ему, человеку, присуще как ошибаться, так и не ошибаться: humanum est errare et non errare. Все дело в том, чтобы достоверно опознать неистинное и отличить истинное от всего иного — темноты невежества, разнородных ошибок, непреднамеренного заблуждения и намеренного обмана, метафорической фантазийности, лганья и притворства и даже от очевидности, общепризнанности и формальной правильности. Такие разные философы как Гегель, в «Науке логики» и «Энциклопедии философских наук», в XIX веке, а в ХХ веке Хайдеггер в работе «О сущности истины» акцентировали ту мысль, что истинность — далеко не «правильность». Гегель утверждал, что мы можем иметь в своей голове много правильного, что вместе с тем неистинно. «Истинность и правильность очень часто рассматриваются в повседневной жизни как одно и то же, и соответственно этому часто говорят об истинности некоторого содержания там, где дело идет об одной лишь правильности… Пусть будет совершенно правильно, что такой-то болен или что такой-то украл; но такое содержание не истинно, ибо больное тело не соответствует понятию жизни, и точно так же воровство есть поступок, не соответствующий понятию человеческой деятельности». Из этого фрагмента хорошо видно, что для Гегеля с его «…всё разумное действительно» далеко не все действительное является также истинным, на что в свое время указывал Хайдеггер: «Высказывание обладает своей правильностью как свидетельством ленного владения открытостью отношения; ибо вообще только благодаря ей открытое может стать направляющей мерой для представляющего уподобления… То, что только лишь и делает правильность возможной, должно… считаться сущностью истины». С последним утверждением, как и со словосочетанием «представляющее уподобление», согласится и материалист, тем более экзистенциальный, и тем паче, что сущность истины для Хайдеггера тождественно совпадает с истиной сущего. Но это эмблематический герменевтический круг; хождение в круге, безусловно, увлекательно, однако материалисту для определения истины понадобится и нечто более точное и вразумительное, существующее за хороводом круга. Хором должен руководить Корифей. Знанием должна руководить реальность. Эта позиция первых материалистов поддержана от начала до сего дня всеми последующими материалистами, включая диалектических и экзистенциальных, и состоит в признании существования внешнего мира и понимании сознания как образа бытия, возникающего под воздействием этого самого мира. Другой вопрос, что ни один ученый, каким бы ни было его философское мировоззрение, не сомневается в существовании внешнего мира. Так, выдающийся, излюбленный нами логик Зигварт, которого никак нельзя заподозрить, например, в принадлежности к диалектическому материализму, писал в свое время: «Побуждение синтезировать элементы определенных понятий приходит извне благодаря многообразно сложным и комплексным предметам, какие являются нашему восприятию… Во всей этой области наше мышление по своему содержанию зависит от внешних условий ». В XIX веке Пирс, в ХХ веке Рассел, которых отечественные комментаторы не числят материалистами, считали, что реальные вещи существуют, их свойства не зависят от наших мнений, они закономерно воздействуют на наши чувства и, хоть наши ощущения и наши оценки различны, однако, изучая законы восприятия и опираясь на рассуждения, мы можем утверждать подлинность существования этих вещей. Его не отвергали ни в древности Платон — король философов и создатель объективного идеализма, ни, в Новое время, Фихте — эмблема идеализма субъективного, ни физики и математики-эмпириокритики Новейшего времени. Иное дело — проблема истинного знания об этой самой реальности не только объективной: ум обращает свою работу и на себя. Для Платона истина — эйдос, метод ее обретения — совмещение вещи с идеальным образцом; для Канта — участие явлений в познании; для Гегеля — это согласие предмета со своим понятием, но не с потусторонней идеей, а с самим. Для материалистов истина — «отражение», для феноменологов — «переживание очевидности», для логиков XIX века — «утвердительное суждение», для нео- и постпозитивистов — «обозначение». Считать ее «соответствием» знания о предмете с самим предметом, то есть незаконно «удваивать» предмет на образ и оригинал, с их точки зрения, весьма нелогично. Ведь в суждениях фиксируется формальная связь предикатов например, предикаты «белый» и «холодный» в суждении легко могут быть соединены; а если понимать понятия как особые идеальные сущности — тогда соединение неосуществимо. Это тот самый мрак некоммуникабельности, о котором пишет Шлика, родоначальника логического синтаксиса, точнее было бы говорить не о «соответствии», а об однозначном совпадении предметов и сопряженных с ними знаков. Поскольку такое «однозначное совпадение» есть формальное отношение а не реальная связьпостольку познание есть обозначение а не «отражение» или «переживание». Ложность же суждений, с точки зрения Шлика, устанавливается в таком случае посредством использования критерия однозначности. Семиотический подход неопозитивистов, хотя и завоевал в ХХ веке признание, чему не помешала известная критика «теории символов», все же не является самым глубоким. Под предлогом критики «удвоения мира» логический синтаксис отмежевался от основного познавательного отношения. Достижения неопозитивизма велики, но именно они увели нас от мировоззренческих проблем гносеологии к эпистемологии, методологии, философии науки и ее деривативам. Неоренессанс гносеологии, вполне закономерный после неосредневековья постмодернизма, диктует возрождение субъекта «автора» и возврат к основным вопросам теории познания. Например, напрашивается риторический вопрос: нужен или не нужен для существования истины сам человек? Разумеется, нужен… Видимо, к числу новейших открытий в эпистемологии нужно отнести следующее соображение: «Сам субъект предстает правомерным и необходимым основанием для истины как соответствия знания предмету и соответствия предмета понятию». Но этого бесспорного утверждения мало. Мы не знаем и не можем знать, как именно выглядит мир «сам по себе» за пределами нашего существования. Соответствующий вопрос, будь он поставлен, не имеет ответа, он некорректен. Описать мир, выйдя за пределы человеческого, — команда невыполнимая. «Взглянуть» на нас мир может только в человеческих ощущениях, по преимуществу зрительных. Если нас нет, мир никак не «выглядит». Это невыполнимое требование некой абсолютной системы координат, которая позволила бы описать, каков мир сам по себе, вне. Не обязательно каждый раз ссылаться, объявляя о сущностном единстве человеческого существования и познания, только на Аристотеля. «Наша природная организация, то есть наш психический аппарат, сформировалась как раз в ходе усилий, направленных на познание внешнего мира, поэтому в ее структуре непременно должно иметь какое-то место соответствие этой цели», — писал великий философствующий психолог и физиолог, «Она сама есть составная часть этого мира, который мы исследуем, и она отлично приспособлена для такого исследования». Процесс познания является имманентной, сущностной составляющей человеческого бытия. Наша исчерпывающая познавательная задача, утверждал Фрейд, — продемонстрировать то, «каким нам должен представляться мир с учетом своеобразия нашей природной организации». И уже этим наука обессиливает религиозную веру. То же касается вопроса о бытии, мыслимом вне природы и человека, как вероятной абсолютной «системы отсчета» в построении наших представлений о. Чаще, чем это необходимо, данный вопрос превращается в постулат первичного и вечного, несотворенного и неуничтожимого существования некоего существа, стоящего над природой и человеком. «На это я могу тебе ответить только следующее: самый твой вопрос есть продукт абстракции. Спроси себя, как ты пришел к этому вопросу; спроси себя, не продиктован ли твой вопрос такой точкой зрения, на которую я не могу дать ответа, потому что она в корне неправильна… Задаваясь вопросом о сотворении природы и человека, ты тем самым абстрагируешься от человека и природы. Ты полагаешь их несуществующими и тем не менее хочешь, чтобы я доказал тебе их существование. Я говорю тебе: откажись от своей абстракции, и ты откажешься от своего вопроса; если же ты хочешь придерживаться своей абстракции, то будь последователен, и когда ты мыслишь человека и природу несуществующими, то мысли несуществующим и самого себя, так как ты тоже — и природа, и человек. Не мысли, не спрашивай меня, ибо, как только ты начинаешь мыслить и спрашивать, твое абстрагирование от природы и человека теряет всякий смысл». Требование предоставить некую абсолютную систему отсчета, каковой в природе нет, как сказано, невыполнимо, а потому неправомерно. Эти прозрения или заблуждения? Ведь принятый постулат единства бытия и познания, каковое единство воплощается в сущности, диктует построение учения о бытии, онтологии, и учения о познании, гносеологии, также в единстве. В результате возникает гносеологическое затруднение онтологии — некая неоязыческая объективация духовных вещей, и онтологическое затруднение гносеологии: вопрос о локализации, природе и сущности истины. Разрешая это затруднение, мы должны быть готовы и к интеллектуальным победам, и к заблуждениям. Микешина, например, «с подачи» Бахтина предлагает поискать теперь истину не в логике и методологии, но в экзистенциально-антропологической традиции. В особенности это актуально для гуманитарных наук: «Естествознание как наука ничего не может сказать нам о наших жизненных нуждах, о смысле или бессмысленности всего человеческого существования». Правда, на следующей странице книги «Философия науки» именно ущербный теоретизированный европеец, лучше всего чувствующий себя в мире идеальных сущностей, «где он имеет дело не с собой, а с имманентным законом», несколько противоречиво оказывается «одержимым необходимостью смысла», точно так же как чаемый бахтианский «исторически действительный» и «участный» субъект. Когда-то Локка, а затем Фейербаха обвинили в гносеологической робинзонаде; сегодня на щит поднят отказавшийся от объективной, независимой истины и взаимно! Однако важнее, что Микешина подчеркивает взаимную дополнительность того и другого подхода, самостоятельную сферу действия каждого. Практика также, согласно этому автору, таки остается на правах «главного удостоверения» истины хотя не сводится к системе прикладных процедур, что само собой понятно. «Свойства того или иного знания выводятся не из традиционных вечных критериев рациональности, но из свойств познающего субъекта и практических контекстов его деятельности и общения», — утверждает «Типологии знания соответствуют типологии познавательных способностей индивида и типологии практик, каждому виду знания свойственны свои критерии строгости, адекватности и обоснованности». Понимание истины и ее критериев в разных областях знания, культуры в целом, должны по необходимости сильно различаться. Все же, гласно или негласно, долгое время чувственно-воспринимаемое верифицируется чувственным, логическое — логическим, «подобное — подобным». Вопрос о критерии этим, однако, не снимается, даже для науки. Не всегда это сравнение или измерение, подведение под паттерн; не всегда логика: даже связи между отдельными категориями теоретической системы могут иметь нелинейный и нерациональный характер; не всегда — практика, которая может быть по разным причинам недостижима. Теория познания имеет свою историю; имеет ее и критерий критерии истины. Вопросом о критериях задаются Платон в «Кратиле» его замечание о «цельных и нерасколотых буравах и челноках» и Аристотель в «Метафизике» требование внутренней непротиворечивости мышления. Но здесь мы снова обратимся к рассуждениям лучшего из скептиков, Секста Эмпирика. Два трактата «Против логиков» VII - VIIIпервый раздел произведения Секста «Против ученых», открываются поиском критерия истины, и прежде всего такими сюжетами: 1 существует ли какой-нибудь критерий для того, что непосредственно воспринимается чувством? Исследовать вопрос о критерии, утверждает Секст Эмпирик, необходимо не только ради установления истины «человек есть по природе живое существо, любящее истину»но и ввиду взаимной борьбы «благороднейших философских школ относительно главнейших предметов мысли». Если мы не обретем никакого мерила для действительного существования вещей, то тогда «великое и высокопарное хвастовство догматиков должно быть с корнем уничтожено». И наоборот, «скептики будут уличены в легковесности и посягательстве на то, в чем все уверены, если что-нибудь окажется в состоянии открывать нам дорогу для постижения истины». Собственные ответы Секста Эмпирика суть таковы. Да, «мерило»-критерий существует, и он затрагивает и практическую, и теоретическую жизнь. Во-первых, он должен устанавливать основание выбора избегания в отношении нашего каждого нашего поступка и поведения в целом. Во-вторых, он должен предоставлять основание для утверждения или отрицания существования. В-третьих, он же обязан давать возможность различить истинное и ложное знание. Внимательный читатель без труда увидит параллель с много позднее сформулированными положениями «Опыта о человеческом разумении». «В одном отношении это то, пользуясь чем, мы одно делаем, другое… не делаем; а в другом отношении это то, пользуясь чем, мы одно считаем существующим, другое — несуществующим, и вот это считаем установленным истинно, а вот это — ложно». По сути, Секст говорит о двух разных критериях: 1 — критерий выбора избегания ; 2 — критерий существования явления «действительного существования вещей» и одновременно знания о. Первый нужен для того, чтобы не быть совершенно бездеятельными и безуспешными в жизненных поступках «как свидетельствует и Тимон», зачем-то ссылается король скептиков. «…Оно и физические критерии делает соответственным этому наименованию, как, например, зрение, слух, вкус». Но есть и нефизический, «наиболее частный» критерий: мерило восприятия неясного предмета. «Кем» — это, например, человек, «чем» — ощущение, третье — направленность представления, благодаря которой человек воспринимает суждения. Третий смысл, соответствующий эпикурейскому προλεπσις, вызывает у современного читателя, — знакомого, сверх того, и с феноменологической «интенциональностью», и с «направлением совмещения», direction of fit— наибольший интерес. Речь, стало быть, снова о совпадении верифицируемого с определенным эталоном. Поэтому человек, находящийся в состоянии философствования, обретает истину осознанно. Его любовь к мудрости и есть обладание истиной и «совместное с ней стояние». Он никогда не лжет: он обладает не только знанием сущности, но и наукой его обретения, истинного совмещения с эталоном, то есть правильным методом путем. Неистинное знание, стало быть, получено «не тем», «не так» или «не там». Однако немудрый, неученый человек тоже может случайно изречь нечто истинное, указывают скептики. Здравый смысл не так часто ошибается, как привычный к высоким абстракциям, изысканный, утонченный, тренированный разум. Мало того: «ложь возникает от изощренной мысли», а не от простодушной. И в этом отношении у Секста есть оригинальное мнение относительно различия между ложным суждением и лганьем, и это различие — этическое. Лжец должен быть оцениваем по направлению ума, «по умонастроению, а не просто по высказыванию». По интенции, сказали бы. «Как ложь возникает от изощренной мысли, так лганье — от дурной». На самом деле, ложь не говорит о том, чего. Она говорит о том, что есть, однако — - не там; - не тогда; - в другом отношении; - относительно другой способности; - и не о том, что, на свою беду или к своему счастью «ложь во спасение»понял из обращенной к нему речи коммуникант. Лжец хочет, чтобы вторичная моделирующая система, которую он построил, его корреспондентом коммуникантом, собеседником, знаменитым «Другим» понималась как первичная моделирующая система эти термины были приняты в тартуской семиотической школе. А сама технология переноса с одного на другое есть совершенно обыкновенная операция сознания: метафора и ее варианты. Заметим, что совсем отказаться от метафоричности познания гносеология и тем более философии науки не сможет.

Смотрите также:



Коментарии:

  • Наряду с классической концепцией истины существует большое количество моделей понимания истины.